Византийская тьма - Говоров Александр Алексеевич - Страница 135

— Да что ты, Сула… — растерялся Денис. — А хочешь с нами?

Но это было совсем уж нелепо. Она улыбнулась, отступила и исчезла в тени кустов.

Принимая заданную игру, Денис взошел на крыльцо, распахнул дверь и скомандовал громко:

— Оло прос-сохи! Всем встать, смирно! И поскольку каждый из этих разбойничков когда-нибудь да имел отношение к римской армии, вскочили все, ожидая, что будет дальше.

Тогда Денис ввел в кувикулу мальчика, несмотря на то, что он оставался еще прикован цепочкой, Иконом ковылял следом. Денис собрал в памяти все свое знание византийского этикета и титуловал его так:

— Вседержавнейший принц Момус Алексей, сын Враны из рода Великих Комнинов!

Все стоявшие за столом выбросили руки в римском приветствии, и два десятка мужских глоток, натруженных в морских просторах, рявкнули:

— Гей!

Вороненок без малейшего смущения отвечал всем наклонением головы и уселся на предложенный стул, позаботившись, чтобы был устроен и Иконом. Здоровенные пираты во мгновение ока сорвали проклятую цепочку.

Все понимали — шутка шуткой, а быть может, решается судьба династии.

И тут мальчика оставила выдержка. Бедное тельце его затряслось в плаче. Матушка София, за нею Тинья, оставив спящего Ферруччи, кинулись к Вороненку, убедили, успокоили. Раб Иконом снял свои искусственные бельма и, выпив предложенный стакан, принялся объяснять желающим генеалогию Комнинов.

А разбойник Львиная Шкура, который истосковался по своим внучатам, оставшимся где-то в Феодосии, пожертвовал своим косматым украшением, развесил его на веревке, чтобы отделить часть кувикулы для принца. И Вороненок яснейшим голосом небожителя спрашивал:

— А это у тебя настоящая львиная голова, да? Стали обсуждать дальнейшее. Одно было ясно — надо покидать столицу еще до рассвета, пока фускария Малхаза не утратила свой ореол безопасности. Львиная Шкура послал двоих сесть в ялик, разведать выход в открытое море. Другие побежали приводить «Грегору» в боевое состояние.

— Но я не могу сейчас отчаливать, — сказал Денис. — Моя книга осталась там.

— Книга! — чуть не завопил Маврозум.

— Да, книга, — твердо ответил Денис.

Несмотря на позднюю ночь, домик Сулы светился всеми окнами, как игрушечный фонарик. Денис замедлил шаги, размышляя, что бы это могло значить и как дать о себе знать. В тот же момент его схватили за локти и заломили руки за спиной. Грубые руки обшарили его, отняли меч-акинак, кожаный кисет с деньгами. Не слушая никаких протестов, открыли дверь и втолкнули в домик.

Угрюмые незнакомцы распоряжались там, человек пять, по виду рыночные соглядатаи, сикофанты, все в лопоухих камилавках. А Суда, распростертая на полу, раздетая, голая, была привязана веревками к мебели и, по всей видимости, ее пытали — пол и стенка были забрызганы свежей кровью.

— Вот он, вот он, главный закоперщик! — чуть не завизжала золотая Хриса, оказывается, и она была здесь. Вместе с сикофантами разбирала шкатулочку Сулы, доставала всякие женские пустячки. — Вот он! — неистовствовала девушка. — Все пишет, пишет чего-то себе по ночам… Бес его знает, чего он пишет!

Сула на полу застонала, в хриплом голосе ее можно было разобрать: «Он ни при чем… Не трогайте его, отпустите…»

— Как это ни при чем? — возразила ее подруга. — Это он, господа, примерял на себя священную римскую корону!

В этот роковой момент Денису конечно уж некогда было рассуждать, иначе он похвалил бы себя за постоянные тренировки, византийская жизнь заставляла. И из добропорядочного комсомольца-очкарика превратился в средневекового мужика, всегда готового к бою.

Почти автоматически он расслабился, как бы теряя волю в руках мучителей, обмяк. Ответно размягчились и они. И тут-то он распрямился как пружина, самого настырного сикофанта перекинул через себя, так что он шмякнулся об угол стола. Другой, державший Дениса за локти, потерял равновесие. Денис двинул его сапогом в пах, сыщик заверещал, скорчился, упал, дрыгая ногами.

Денису даже удалось захватить свой акинак. Он встал в боевой позиции, понимая, что взять его теперь нелегко — в тесном домике с копьем или луком не развернешься. Эх, почему он пошел сюда один!

— Беги, генерал! — стонала на полу Сула.

И тут Денис увидел своего главного врага, при виде которого чуть снова не уронил акинак. Это был все тот же бывший поп, расстрига Валтасар, дважды, трижды ренегат! Он сумел ускользнуть тогда с пытошного станка и вот заправляет сыщиками в ведомстве царя Исаака!

Расстрига ткнул ногой своего же сикофанта, продолжавшего корчиться на полу, чтобы быстрее вставал, а сам принялся созывать своих к себе.

Денис, все еще пребывая в состоянии сжатой пружины, рванулся на расстригу и опрокинул его. В руке расстриги блеснул трехгранный стилет, но Денис оказался стремительнее. Меч-акинак был сейчас бесполезен, Денис его оставил, вцепился в кулак Валтасара, в котором тот держал стилет. Сжимал его стальною хваткой, а противник выл и извивался, пока оружие не выпало, зазвенев.

Распахнув окно в ночь, Хриса звала на помощь сикофантов, остававшихся снаружи. Враги из всех углов двинулись на Дениса, который сидел на поверженном расстриге. В пылу драки Денис уже плохо соображал, но сумел дотянуться, буквально под носом у сыщиков, до своего акинака и приставил отточенное лезвие к горлу бывшего попа.

— А ну, вели своим отойти, а не то…

Страх смерти у Валтасара был сильнее всех эмоций, глаза закатились, испарина выступила на круглом кошачьем лице. Он ощущал на себе остроту безжалостного меча и слабым голосом приказал наступавшим подчиненным остановиться…

Однако еще не известно, как повернулись бы события, уж слишком велик был перевес, как вдруг все та же золотая Хриса буквально завыла в смертном ужасе, указывая прекрасной своей рукой на входную дверь.

Сыщики перевели взгляды туда, и им представился дьявольский глаз Маврозума, который взирал на все, как на цирковое представление. Из-за его спины выглядывали и сподвижники — Львиная Шкура с трезубцем, который он любил носить вместо копья, Соломинка с кривой сарацинской саблей, Цевница со снайперским луком. Никто из них, правда, не был готов к драке.

Зато Денис владел положением. При малейшем шорохе и без того неподвижных сикофантов он нажимал на лезвие, и расстрига верещал, как кролик. Да они и так при виде команды Маврозума стремились улизнуть в любую щель.

— Попался, голубчик? — Маврозум ухватил расстригу за шиворот, в то время как его сподвижники помогали встать Денису. Резвая Хриса, топоча копытцами, пыталась скрыться в дверной проем, но там оказалось пузо еще одного пирата по кличке Паппас, и золотой Хрисе тоже пришлось сдаться на милость победителей.

Она тут же сменила арию.

— Ой, не виновата я, ой, такое несчастье! Они меня заставляли, угрожали раскаленным железом. Ой, бедная Сула, вставай, миленькая, вот твоя рубаха, я тебе помогу. А вы, бесстыдники, отвернитесь!

— Надо срочно отчаливать, — требовал Маврозум. — Убежавшие могут привести погоню. Только бы сначала утопить этого нечестивца, есть здесь поблизости нужник или выгребная яма?

Денис не мог удержаться, чтобы не тормошить полуживого Валтасара.

— Зачем ты отравил несчастную Фоти? У нас есть тут свидетельница твоих деяний… — Расстрига играл полуобморочное состояние, затем пытался оправдаться: «Я любил ее…», поняв, что штучки его не проходят, приоткрыл кошачий глаз, сверкнувший злобой.

— Будьте вы навеки прокляты, поклоняющиеся распятому разбойнику, почитающие гнилые доски вместо богов… Будь презрен ваш род на сорок поколений!

Пираты в ужасе крестились. Маврозум торопил кончать, а Сула молила отвести ее в монастырь, поцеловала и благословила каждого.

— Дай перекрещу тебя, мой любимый! — пала она на грудь Денису.

— Как же ты? — беспокоились мореходы. — Тебе бы надо ой как лечиться! А сыщики?

Сула ответила, что надеется все-таки на милосердие инокинь и на святость устоев. Действительно, а что ей могли теперь предложить кочевники моря, кроме шаткой палубы и изменчивой судьбы?