Тайные знаки - Сашнева Александра - Страница 8

Однажды, так замерев, она увидела целый кусок грядущего. Она увидела зимний темный вечер и огонь полыхающий в окнах школы. На этом видение закончилось, и Кошкина забыла о нем, потому что в тот день была невнимательна и получила сразу две «пары» и замечание по поведению.

Через месяц видение осуществилось. Кто-то из пацанов поджег класс химии — химичка была строга.

Несмотря на то, что уровень IQ у школьников был катастрофически низок — многие выпускники могли читать только по слогам — химичка вдалбливала знания в безмозглые головы с завидным упрямством, словно декабристка несущая свет знаний в темные заскорузлые мозги бывших каторжников.

Химичка получила ожоги, и месяц лежала в больнице. Кошкина вспомнила о своем видении, но ей было только стыдно от того, что она все знала и не смогла ничего изменить. И она никому ничего не сказала.

Один раз Кошкина встретила в подъезде страшного мужика с черной беззубой улыбкой на землистом лице, в ватнике на голое тело и цепкими пальцами, из которых с трудом вырвалась. С тех пор Лиза перестала заходить в подъезд. Удлиннив дорогу на пятнадцать минут, Кошкина нашла новое пристанище — читальный зал библиотеки…

…в общем, все было неплохо. После всех покупок и после того, как Жак рассчитался за проживание русской в маленькой пустой комнатке в апартаменте Аурелии Пулетт и ее супруга, у Коши осталась как раз та бумажка, которую подарил толстый Валерий. Сигареты стоят десять франков. И кофе около того. Не богато, но ничего! Скоро у нее будет куча денег. Целых три тысячи зеленью! Тогда-то она разберется, что к чему.

Марго сняла куртку и повесила ее в шкаф на плечики. Куртка грустно покачнулась, словно поникший пиратский флаг. Жак сострил что-то насчет того, что порядочные девушки возят с собой два чемодана с вечерними платьями. Марго, стесняясь, опустила глаза и поправила свитер.

К черту эту вечную войну в родной Раше. Европа — это хорошо. В Раше люди рождаются, чтобы сдохнуть после краткой борьбы за выживание, а в Европе — чтобы жить. Чтобы достойно жить в приличной квартире, ходить на достойную работу и быть похороненным в достойном гробу. И это правильно. Долой войну! Лучше сдохнуть в доме престарелых с полным ртом фарфоровых зубов, чем всю жизнь унижаться перед уродами и ежиться на морозе.

Жак ушел и, чтобы спастись от разговоров с хозяйкой (впрочем, та была ненавязчива), Марго сразу оборудовала рабочее место. Постелила газеты, чтобы краска не падала на пол. Долго рассматривала красивые яркие тюбики, выдавливая по капельке на палитру. Такой тонкий помол — писать и писать лессировками, сохраняя свет белого грунта. Мастихином валить такие деликатные краски — жалко.

Наверное, сначала стоило бы прогуляться по округе и осмотреться (не каждый день в Париже!), но честно сказать, Валерий немного напугал предупреждением о характере француженки, и Марго хотелось сразу создать себе репутацию трудяги. К тому же она немного побаивалась Аурелии, не зная как себя вести и о чем говорить с ней.

И наконец, просто хотелось заняться делом. Заняться делом означало не чувствовать угрызений совести за бессмысленную жизнь. Махание кисточкой будто бы оправдывало ее, Кошкиной, существование, в смысле которого она постоянно сомневалась. Не это ли есть плод первородного греха? Ибо тому, кто не согрешил рождаясь, в чем сомневаться?

Где-то в квартире били часы. Они отбивали каждый час, а потом раздавалась тихонькая металлическая музыка. Когда часы пробили пять, и за окном начало заметно меркнуть, к Марго заглянула хозяйка.

— Если хочешь, — предложила она с улыбкой, — можешь посидеть в гостиной за аперитивом. Скоро придет Лео, и мы будем ужинать…

— Спасибо, — поблагодарила Марго француженку, улыбнулась (здесь все улыбались) и, вытерев руки, последовала за Аурелией.

Дверь из комнаты Марго выходила в коридорчик напротив другой двери — в спальню хозяев. Далее было еще три двери: в бедрум (между кухней и комнатой Марго), в кухню и в гостиную (напротив кухни). Марго вошла в гостиную и увидела еще две двери — слева дверь была заставлена черным кожаным диваном и вела в спальню супругов Пулетт. В другую дверь, справа, был виден кусок кабинета Лео — большой письменный стол, комп, огромный шкаф с книгами.

В обоих креслах (тоже черной кожи) лежали собаки. Они лениво подергали хвостами и снова погрузились в дрему. Марго обошла маленький столик с выпивкой и уселась на диван. На столике была и водка, и коньяк, и портвейн, и текила, и порто.

После запойного Питера хотелось вести жизнь тихую, ясную и трезвую, но быть в Париже и не пить красного вина — глупо. Марго налила полстакана и долго крутила его в руке, вдыхая сложный многотоновой запах.

Валерий прав, французы фамильярно и небрежно относятся к алкоголю, подумала она. На всех пьянках, которые Марго могла припомнить по Питеру, спиртное выпивали до последней капли, а бывало и посылали гонца — в Раше выпивки всегда мало, сколько бы ее ни было. Хотя и выпивка какая-то похабная. И вообще, вся жизнь — пища, шмотки, транспорт и даже погода — все какого-то второго сорта. Если столовая — то пахнет грязными тряпками, если автобус — то раздолбанный и набитый битком. Отчего так? Оттого ли, что людям приходится соглашаться на что попало? Оттого что хорошего не хватает на всех? Или от того, что никто никого не уважает, потому что, если бы уважали, разве посмели бы предлагать то, что предлагают? В Раше люди очень дешевые. Хотя есть и еще дешевле. (А еще есть страны, где живут на один доллар в месяц! Какие-нибудь племена человекоедов. А швейцарские коровы на два доллара! Правильно, дикарей есть нельзя — чего ж на них деньги тратить?) Так Марго просидела довольно долго, потягивая винцо и слушая, как хлопочет на кухне Аурелия. Было скучновато, но включить без спросу ящик или взять книгу — неловко. Комплексы, как сказал бы Жак. Когда утром у него она не могла выяснить какая дверь ведет в ванну, а какая в гальюн, Жак снисходительно ухмыльнулся и, покачав головой — complexes, complexes — сам открыл ей обе двери и включил свет в обоих кабинках.

Прошел час, и собаки ринулись в коридор, услышав заранее пришельца. А через пару минут и Марго услышала на лестнице шаги, потом скрябаниме ключа о замок. Дверь открылась, и в аппартамент вошел высокий поджарый, смахивающий чем-то на Мика Джаггера, мужчина. От старого рокера его отличали большие выпуклые очки в тонкой стальной оправе. Глаза за этими очками искрили, как искрят глаза драчливых уличных котов. Цвет кожи сообщал о том, что печень ведет непрестанную войну с алкоголем.

Аурелия появилась с кухни.

— Здравствуй, мое солнышко! — улыбаясь, сказала она и, привстав на цыпочки, потянулась к лицу пришедшего. Они совершили ритуальное троекратное целование, означающее у французов приветствие.

— Хай! — махнул рукой мужчина.

Коша улыбнулась и смутилась. Французы строили глазки напропалую просто так, из вежливости. Это интуитивно чувствовалось, но напрягало. Она не умела кокетничать из приличия и оставаться внутри равнодушной.

— Марго, Лео, — представила их друг другу Аурелия, и Лео, не раздевшись, прямо в плаще (длинном и черном, как у Алена Делона в кино), наклонился поцеловать гостью. Его дыхание содержало запах коньяка и сигарет «Голуаз», одежда оставила около Марго молекулы приятного мужского одеколона. Три поцелуя у щеки — парижская необходимость.

Вместе с Лео пришел шум.

Муж Аурелии все делал шумно — дышал, ходил, говорил — словно метил этим шумом территорию квартиры, словно объявлял, что он здесь самый хозяин. Собаки таскались за ним хвостом. Удалившись на некоторое время, чтобы раздеться, Лео вскоре через пару минут появился вновь.

— Ты же русская? Ты, наверное, любишь водку! — оживленно предположил он, усаживаясь в то кресло, где лежала овчарка. — Бонни, подвинься!