Тайные знаки - Сашнева Александра - Страница 50

И Катька стала слушать джаз. Сначала он ей не нравился — слишком сложные ритмы и ходы запутывали. Все равно ведь, музыка — это то что ты можешь промурлыкать под нос или проорать в душе, когда тебя прет. Музыку с кассет Кабана-Нарышкина промурлыкать было нельзя.

Но, поскольку из других кассет у Катьки была только Агузарова, Цой и Пугачева, то время от времени приходилось слушать то, что всучил Кабан.

Но как-то раз возвращаясь к себе в нору из «Манхеттена», замотанная, подравшаяся с ментом на входе в метро и рыдающая после этого в пустом грохочущем вагоне Катька поняла, что музыка ночного города, метро и музыка в ее наушниках — сродни. И ее прикололо на эти две кассеты по полной программе.

Именно в этот момент она стала жительницей большого города, а дотоле была деревня-деревней.

Неистовые пальцы Кейта Джаррета втыкались в клавиши, нежно перебирали их, гремели и долбили их, задумчиво и нежно ласкали, придавая происходящему состояние инструментальной пьесы.

Иногда получалось даже так, что ритм города и ритм музыки в ушах совпадал стопроцентно. Тогда Катьку перло.

Она пробежала по ступенькам, соблюдая размер и темп пьесы. Поворот, еще поворот. В вестибюле, перед рябящим экраном телевизора кемарил в кресле консьерж. Катька озорно выдернула у старика из-под руки газету. Это было чистой воды хулиганство, потому что читать по-французски Катька могла не лучше, чем говорить. Даже хуже. Так что выйдя на улицу, Катька оставила ненужную газету на ступеньках отеля и, сунув руки в карманы, побежала по ступеньками мимо черного человека-монумента.

Внизу она вспомнила, что на Сакрэ ночью можно купить все и даже больше. И выпить, и покурить, и все остальное. А если пойти на Пигаль (недалеко!), то можно еще и подработать. Жаль, что это не Катькина профессия.

Через два квартала музыка кончилась — сели батарейки.

Катька ругнулась и спрятала ненужные наушники в карман. Теперь она шла по ночной улице почти в полной тишине, лишь эхо молчаливым спутником шлепало за ней по тротуарной плитке.

Уже несколько дней будучи в Париже, Стрельцова сравнивала свои познания, почерпнутые в основном из фильмов и книжек, и удивлялась. Ожидалось, что Париж будет пестрым и ярким, танцующий бессонными ночами. Но теперь она начала сомневаться в этом.

Долго ли, коротко ли Стрельцова оказалась у знакомой гигантской лестницы, взбегающей по холму к огромному силуэту Сакрэ-кер, светящемуся в иллюминации. Красота! Восхищенная зрелищем Стрельцова остановилась и начала медленно подниматься по лестнице.

И ночью тут кишела жизнь. Играл магнитофон. Реперы танцевали вокруг. Банки из-под пива катались под ногами. Парни на родиках и досках прягали у подножья лестницы и галдели на гортанном французском языке.

Катька прошла еще несколько метров и услышала электрогитарный чес, усиленный корейской колонкой со встроенным усилителем, и родную знакомую по Москве песню Цоя.

Как только начиналась весна, так из всех московских окон нанила басить Виктор Цой. Катьке особенно нравилась «Группа крови на рукаве…», и еще ее прикалывала песня, где Цой предлагал быть осторожным и поберечь себя. И правда, в жизни полно опасностей, а кто тебя еще побережет, если не ты сам.

Но кто-то в городе Париже, сидя на ступеньках Сакрэ-кера ночью, пел вместо Цоя на два хриплых голоса:

Вокруг стоял кружок иностранных поклонников. Похоже, песни Цоя катили и тут. И на французском его прекрасно понимали. В открытый кофр падали франки, доллары, шилинги, лиры. Маленький аккуратный японец кинул японскую йену с несколькими нулями. Некоторые ставили около парней банки с пивом.

Закончив выступать, музыканты встали и, поблагодарив благодарную публику, тихо собрали денежки и пиво. Денежки один из них (гитарист) сунул себе в карман, а второй скидал пиво в рюкзак. Первый раз Катька видела таких запасливых впрок лабухов. Да еще и русских.

— О! Катька! — обрадованно крикнул один из них и откинул с лица капюшон.

Это оказался Плесень.

— Привет! — слегка обрадовалась Стрельцова. — Вот прикол какой!

— О, гля! — ухмыльнулся гитарист. — А мы только собрались за тобой в гостиницу! Гля! А ты сама приперла! Вот что значит сила намерения! Правда? Плесень!

Он хлопанул приятеля по плечу со всей силой намерения.

— Правда! — покачнулся Плесень и подтвердил. — Кастанеда — сила! Но Бафомет круче!

— Короче. Пойдешь с нами? — перешел Оборотень на деловой тон.

— Далеко? — Катька размышляла, стоит ли вестись на халявное пиво или нет. Не выйдет ли оно дороже?

— Не! Прям тут, рядом! Гля, — гитарист смачно сплюнул на ступеньки.

— Что ты плюешься, придурок? — поморщилась Стрельцова. — От твоей слюны весь мрамор расстворится.

— Да и Хой с ним, — хохотнул лабух.

— Не поминай Хоя в суе, — тихо сказал Плесень.

— Пошел ты! — ругнулась Катька и спросила намекая на содержимое мешка Плесеня. — А где тут пива можно взять?

— Какое пиво? — поморщился Оборотень. — Пиво, Катька, это ликер для девочек! Мы тебе такую байду, гля, сейчас устроим! Никогда, гля, не забудешь!

— Ты тормозишь! — неожиданно повысил голос Плесень и, закинув гремящий банками мешок на плечо, дернул гитариста за рукав. — Иди, блин, за «глазками».

— Но-но! Гля! Язык втяни! — пригрозил Оборотень.

— Да ладно… — Плесень лениво отшатнулся.

Гитарист побежал вверх, стуча армейскими гадами. Катька и Плесень поплелись за ним медленнее и устроились чуть поодаль у белых каменных перил.

В полумраке, отвоеванном у темноты фонарями и мертвенным лунным светом, кишели по-шакальи согбенные, тощие фигуры ночных личностей. Стайки и одиночки, они напоминали скорее призраков, нежели людей. Иногда раздавался хохот, иногда звон разбитой бутылки, вскрики, разговоры. По каким-то одному ему известным признакам лабух остановился около темного капюшона и что-то пытался объяснить на смеси языка глухих и ломаном французском.

— Смотри-ка, — усмехнулась Катька. — По фрэнчу лопочет! Вот тебе и Оборотень!

— Да… Тут много слов не надо знать. Очарованные легко понимают друг друга. К тому же Оборот не такой мудло, как ты думаешь.

— А что это очарованные?! — Катька не обратила внимания на комплиментарное описание Оботротня. — Откуда такое романтическое слово?

— Никакой романтики, — мрачно сказал Плесень. — Очарованные — это те, кто подвергнут действию чар Бафомета.

— Фу-у… Пошлятина! И вы про это в своих сраных песнях поете?

— Чего понимала бы! — скривил таблище Плесень.

Оборотень о чем-то договорился с капюшоном, повернулся и махнул рукой.

— Стойте здесь, я сейчас принесу! — скомандовал он побежал.

— Сейчас! — хмыкнула Стрельцова. — Щ-щас все брошу… И вообще, мне пора. Я хотела только бутылочку пива взять. Ну, если не хотите меня угостить, то хоть сказали бы, где взять-то?

— Не скажу.

— Тогда я пошла, — обиделась Стрельцова.

Плесень посмотрел на Катьку долгим жалобным взглядом и, еле разжав тонкие губы, улыбнулся:

— Да ладно ты. Куда ты пойдешь сейчас?

Катька оглянулась, и ей не очень захотелось одной искать тут пиво.

Лабухи все-таки свои, хоть и придурки. Стрельцова пнула ногой пустую банку из-под газировки, и та с грохотом покатилась вниз. Внизу банку радостно начали пинать несколько людей в бесформенной одежде.

— Ну а почему ты не хочешь дать мне банку пива, например? — Катька капризно вытянула губы трубочкой. — Я завтра верну. Или даже сегодня. Где-нибудь куплю и верну! Но сейчас-то я могу банку пива выпить?

— Нет, — глухо сказал Плесень и наклонил голову. — Иначе ничего не получится.

— А что? — повысила голос Катька. — Что должно получиться?

— Потом узнаешь!

— Послушай, если я сейчас уйду, то не только я ничего не узнаю, но и никакого потом не будет!