Свиток благоволения - Тренейл Джон - Страница 12

– Боже мой, вы только взгляните… – Вебер встал и подошел поближе к экрану, на котором вспыхнули заголовки новостей часа. – «Сообщения о дальнейших беспорядках в студенческом городке Пекинского университета. Был применен слезоточивый газ. Считается, что за недавними беспорядками…» Минуточку, я не могу… «…беспорядками стоят консервативные круги, верные памяти Мао Цзэдуна».

Наступившее тяжелое молчание было прервано телефонным звонком. Мэт, сидевший ближе всех к телефону, снял трубку. Присутствующие увидели, как он судорожно сглотнул и с лица его сошли все краски.

– Мы едем, – пробормотал он наконец и повесил трубку. Мгновение он молчал. Потом тихо сказал: – Па.

Саймон бросил лишь один взгляд на лицо сына и кивнул. Оба встали и направились к двери. Встреча еще не закончилась, но никто и не подумал спросить, куда они пошли и зачем.

Когда отец и сын выбрались в лабиринт туннелей, что вел из подземных хранилищ Корпорации наружу, личный помощник Александра Камнора, который стоял, прислонившись к стене вместе с еще несколькими «опекунами», улыбнулся им. Его звали Леон. Он иногда играл в теннис с Мэтом. Сейчас он сделал мысленную пометку, что Юнги ушли рано, и запомнил время их ухода. Его хозяин часто напоминал ему, что КГБ всегда требует сообщать максимально точно время, в которое произошло то или иное событие.

Доктор приехал очень быстро, как это и бывает, когда конец уже близок.

– Как она?

Доктор Стивенс протер место укола ваткой и только тогда ответил.

– Она спит, проснется через час или два. Где Саймон?

– Внизу, – ответил Мэт. – У телефона.

– Ясно. Мне надо с ним переговорить.

Диана стояла на балконе, наблюдая, как последние лучи гаснут в фиолетовых, розовых и желтых облаках, пробиваясь сквозь сетку бесконечного дождя, – не очень-то приятный выдался вечер. Она дождалась, пока Стивенс уйдет, и только после этого вновь вошла в спальню матери.

Поскольку она слишком долго не сводила глаз с картины предзакатных красок, помещение, где лежала больная, представилось ей в черно-белых тонах, словно негатив.

Мэт сидел, склонившись к руке матери. При звуке шагов Дианы он поднялся.

– Не вставай!

Она подтащила стул поближе к другому краю кровати. Дети долго сидели вдвоем, уставившись на спящее лицо, покоившееся на подушке, пока за окном угасал день.

Доктор Стивенс спустился по лестнице и обнаружил Саймона, беседовавшего по телефону со своим финансовым директором.

– Ну так сделайте это! Черт бы вас побрал, Джордж, разве вы мало вели эту игру, чтобы… – Он заметил доктора и, похоже, смутился: – Слушай, мне неудобно говорить. Перезвоню тебе попозже. – И он со стуком бросил трубку на рычаги аппарата.

– «Красные» уже охотятся за нами. Хотите выпить?!

– Благодарю, нет. Саймон, я…

– Да, конечно же! – Его настроение мгновенно изменилось. – Как она себя чувствует?

– Я иду по лезвию бритвы. Конечно, я должен регулировать эту боль, но если я дам ей слишком большую дозу…

– Понятно.

– Я больше ничего не могу сделать для Джинни. Но и вы тоже мой пациент. Вам необходимо поужинать, к тому же вам можно выпить виски, совсем немного, но вы можете приблизиться к спальне только после еды.

– Как вы могли ожидать…

– Потому что она спит, а вы ничем не можете ей помочь. – В голосе Стивенса прозвучало недовольство. – Не усложняйте эту проблему для нас обоих, прошу вас. Вы с Джинни были моими пациентами, друзьями с давних пор. Поверьте, все это для меня не так-то легко.

Уходя, он вскользь коснулся плеча Саймона и слегка сжал его.

Вскоре после этого спустились Мэт и Диана. Ужин прошел в полном молчании. Саймон едва прикоснулся к еде. Наконец он отложил нож и вилку с таким негромким вздохом, что вряд ли Диана слышала.

– Иногда мне хочется… чтоб это ожидание поскорее закончилось. – Он повернулся вместе с креслом к обоим детям. – Вам кажется, что я говорю что-то ужасное?

Мэт уставился в свою тарелку.

– Я думаю… – Диана почувствовала, как слезы подступают к горлу. – Ах, я не знаю, что я думаю! Что-то во мне говорит, что ты прав, потому что от этого страдает моя мать. А другая часть моего существа…

Ей хотелось сказать: «Ты прав, что считаешь так, и неправ, заявляя об этом вслух. Неправ!»

Ее словно вынудили осудить поведение отца недопустимым способом. К тому же она не доверяла своим ощущениям. Она знала, что он жил и трудился под невыносимым давлением. Она хорошо помнила, каким он был когда-то: очень высокого роста человеком, с горящими, глубоко посаженными глазами, излучавшими невероятную энергию, курчавым брюнетом с квадратной челюстью и двумя резкими носогубными складками, придававшими ироничность выражению его лица. Но сейчас осталось так немного от облика того капитана индустрии, безжалостного предпринимателя, управлявшего всей колонией как своей собственностью, воплотившейся в компании «Гонконгская и Шанхайская банковская корпорация».

Едва они пригубили кофе, медсестра позвала их наверх.

Они вошли в спальню и обнаружили, что Джинни проснулась. Женщина двигала только головой, но, похоже, боль временно отступила, а улыбка ее говорила о том, что больная осознает, кто находится перед ней.

Саймон первым наклонился, чтобы поцеловать жену; остальные последовали его примеру.

В атмосфере комнаты наметились небольшие изменения: члены семьи не могли припомнить, когда в последний раз было столь же тихо и спокойно. Мэт распахнул французские окна, чтобы впустить побольше влажного вечернего воздуха, остывшего благодаря плескавшемуся внизу морю.

Джинни молчала. Она с видимым усилием попыталась протянуть руку. Саймон мягко взял ее за кисть, хорошо представляя, какое напряжение она испытывает, чтобы преодолеть сопротивление почти парализованных нервов.

– Это я, дорогая. Извини, что опоздал.

– Добрый… день?

– Да. – Он улыбнулся прямо ей в глаза, стремясь, чтобы она поверила обману. – Очень хороший день.

– Мэт?

– Он здесь.

Джинни приподняла правую руку над простыней и сделала еле уловимое движение в направлении своего японского туалетного столика. Болезнь не повлияла на присущие обоим способности к телепатии, существовавшей между мужем и женой. Саймон знал, что она хотела.

– Драгоценности?

Джинни кивнула в ответ. Саймон достал искусно сработанную корейскую шкатулку XV века и поставил ее на постель рядом с женой.

– Саймон… – Джинни долго рассматривала свое обручальное кольцо.

То было, по мнению Дианы, самое удивительное произведение ювелирного искусства в мире: прямоугольной формы сапфир на платиновой подставке, окруженный множеством мелких бриллиантов. С того самого дня, как Саймон приобрел кольцо, любовь Джинни к нему все возрастала с каждым днем, с каждым часом, и патина времени содержала в себе преданность, которую воплощал этот подарок.

– Саймон? – На этот раз единственное слово Джинни означало вопрос.

Саймон взглянул на жену в поисках подтверждения тому, что уже знал, и кивнул:

– Да. Конечно же.

Джинни с трудом повернула голову вправо так, чтобы можно было еще раз взглянуть на дочь. Диана понимала, что сейчас произойдет, и сказала:

– Нет.

– Диана…

– Прошу тебя, ма! Пожалуйста…

Но Джинни уже взяла руку Дианы и надела кольцо ей на палец.

– Это откуп, – прошептала она.

Диана, полагая, что ослышалась, наклонилась к губам Джинни. Но та вновь прошептала:

– Откуп. Тебе придется… заплатить.

– Все, что угодно…

– Там в моем завещании – в дополнении к нему. Все… там. О похоронах. Я не хочу, чтобы меня… хоронили на кладбище. Не так. По-другому. Все там. Обещай мне.

– Конечно же обещаю, – всхлипнула она.

Кольцо упало на одеяло, но никто не обратил на это внимания. Слезы беззвучно текли по щекам Дианы, но Джинни, казалось, не замечала этого. Боль вернулась, обрушившись на нее с беспощадной силой. Секунды спустя по постели потек желто-зеленый поток рвоты с дьявольски жутким запахом, и блеск драгоценностей померк, как безжалостное напоминание о суетности всего и бренности жизни.