Тихий сон смерти - МакКарти Кит - Страница 81

Он доел содержимое банки и с отвращением швырнул ее в мусорное ведро, но промахнулся. Пустая жестянка стукнулась о край ведра и запрыгала по плиткам пола. Наступала ночь, холодало, о чем Карлосу весьма красноречиво напоминали стывшие пальцы рук и ног. Скоро его всего будет трясти от холода, из носа потечет на онемевшие губы – соленый десерт после кислого ужина. Керосин в лампе кончился – одним словом, жизнь полностью повернулась к Карлосу спиной, и он с тоской смотрел в окно на сгущающуюся темноту. Ветер все продолжал набирать силу, грозя обитателям островка очередной бурей. Карлос хорошо помнил, что на Роуне редко когда наступает безветрие, и местные жители, когда кого-нибудь из них удавалось разговорить, с удовольствием рассказывали, как здешняя погода не раз доводила вновь прибывших чуть ли не до сумасшествия. Вот и сейчас в оконное стекло барабанил дождь. На Роуне дождь не был ласковым – он, в лучшем случае, наводил тоску.

Он еще раз просчитал все возможные варианты. Это упражнение он проделывал каждые двадцать минут, как будто очередное мысленное прокручивание ситуации, в которой он оказался, могло как-то ее изменить. У него было лишь два пути, причем ни один из них не отличался оригинальностью: оставаться здесь или продолжать поиски Штейна. В том, что Штейн находится где-то на острове, Карлос не сомневался. Первый вариант давал одно неоспоримое преимущество – так он не привлекал к себе внимания, однако долго продержаться без еды он не сможет. Покинув свое убежище, он, конечно, сумеет быстрее отыскать Штейна, и чем больше Карлос об этом думал, тем сильнее становилось его желание разыскать старика. Но ветер и дождь, похоже, оголодали не меньше, и, выйди Карлос наружу, он моментально станет их жертвой. Из кухни Карлос перебрался в комнату. Что делать дальше, он не знал. В раздумьях он опустился на диван. А имело ли смысл вообще покидать Лондон? Может, для паники не было причин?

Признаться, он и сам не знал, правильно ли поступил. Но внутреннее чувство подсказывало ему, что сидеть и ждать, пока подозрения превратятся в уверенность, было опасно. В этой жизни уверенность – одно из двух удовольствий, которых мы никогда не получим. Это из афоризмов отца. Когда старик был жив, он сыпал афоризмами по поводу и без повода, эта его черта постоянно становилась в семье предметом шуток, а в некоторых случаях даже раздражала – особенно когда в доме собирались школьные друзья и подружки Карлоса. Но теперь он вспоминал слова отца все чаще и чаще, и, хотя черты его лица уже начали стираться из памяти Карлоса, его голос и, без преувеличения, мудрые высказывания помнились удивительно отчетливо. Сейчас, вспомнив эти слова, Карлос мысленно вернулся на полтора года назад.

После пожара, споров и взаимных обвинений, после того, как они поняли, какую чудовищную шутку с ними сыграли, все шестеро составили своего рода пакт. Ничего драматического: никто не выдавливал кровь из пальца, никто не давал торжественных клятв – никаких внешних эффектов. Главное, все они понимали, в каком положении оказались. Они договорились, что, где бы кто ни оказался, они не будут терять связи, чтобы каждый из шестерых в любой момент мог отыскать остальных – в том случае, если «ПЭФ» усомнится в их верности письменным обязательствам хранить молчание и решит, что этих ребят дешевле убрать, нежели расхлебывать последствия утечки информации.

Впрочем, ничего из этого не вышло. «ПЭФ» действовал как профессиональный безжалостный убийца, расправляясь с каждым из них поодиночке.

За исключением Милли.

Милли умерла от рака.

Какие же были шансы умереть от рака у нее, двадцатитрехлетней девушки? Ничтожные, насколько мог судить Карлос. А умерла Милли, судя по всему, быстро. Когда он позвонил ей на работу, ему так и сказали: скоропостижная смерть.

Мог ли это быть Протей?

Но ее анализы были отрицательными. И он, и сама Милли, и все остальные собственными глазами видели результаты – никто из сотрудников лаборатории, если, конечно, верить предоставленной им информации, не был инфицирован после пожара.

Значит…

Значит, результаты анализов были подтасованы.

И если «ПЭФ» подтасовал результаты анализов Милли, возможно, так поступили и со всеми остальными. При мысли о том, что и он, возможно, носит в себе смертельный вирус, Карлоса начала колотить мелкая дрожь. Внезапно даже обступивший его со всех сторон холод показался Карлосу не таким страшным. Где-то на чердаке завыл разгулявшийся ветер, он стонал, как любовник, изнывавший от смертельно холодной страсти.

Как бы то ни было, Карлос принял решение не выходить из дому до наступления утра.

Хозяин таверны не позаботился хоть как-то назвать свое заведение, как не позаботился и о том, чтобы покрасить его деревянные стены и застелить такой же некрашеный пол ковром. Когда Елена и Айзенменгер вошли в помещение, являвшееся одновременно и баром, и обеденным залом, голоса внутри поутихли и несколько пар глаз настороженно уставились на новых посетителей. В зале висело облако табачного дыма, стены и пол заведения украшали застарелые грязно-коричневые пятна. За столиками сидело человек пятнадцать, сплошь мужчины разного возраста. За стойкой суетился лысый, как коленка, коротышка довольно непрезентабельной внешности, с черной повязкой на глазу. На его шее болтался на серебряной цепочке необычный кулон в виде сморщенного желтого предмета, оказавшегося при ближайшем рассмотрении человеческим пальцем.

Айзенменгер счел нужным взять инициативу в свои руки:

– Мистер… Марбл?

Человек за стойкой кивнул, но не проронил ни звука. Странное поведение хозяина и посетителей таверны удивило Айзенменгера. Что происходит с этими людьми, почему они отказываются пользоваться дарованной им Богом возможностью общаться с помощью человеческой речи?

– Мы не могли бы остановиться у вас на несколько дней?

Марбл оглядел гостей. Одновременно он вытирал стакан, и Елена заметила, что на указательном пальце его левой руки не хватает двух фаланг. На некоторое время в таверне воцарилась тишина; хозяин, видимо, прикидывал, насколько благоразумно принимать незнакомых постояльцев. В конце концов алчность взяла в нем верх над настороженностью, и он снова кивнул. Затем отставил в сторону стакан, мотнул головой в направлении двери в левом углу зала и отвернулся.

– Сэм!

От неожиданного и притом необычайно громкого крика Елена и Айзенменгер вздрогнули. Из-за двери за стойкой появилась девушка лет двадцати.

– Присмотри за баром, – бросил ей Марбл.

Она кротко кивнула, и хозяин повел гостей в заднюю часть таверны. По отчаянно скрипевшим ступеням они поднялись на один пролет и остановились на маленькой площадке, освещенной единственной тусклой лампочкой. Вокруг них по стенам плясали мрачные тени, казавшиеся чернее самой ночи.

Комната, предоставленная в их распоряжение, вмещала высокую двуспальную кровать, шкаф с незакрывавшимися дверками, два деревянных стула и туалетный столик.

– Дверь в ванную налево по коридору. – Покончив таким образом с обзором апартаментов, Марбл перешел к финансовой части: – Двадцать фунтов за ночь с каждого. Оплата вперед.

– Завтрак?

– Еще по пять.

Настала очередь раскошелиться Айзенменгеру. Он вручил Марблу пятидесятифунтовую купюру, тот принял ее из рук доктора с явным удовольствием. Теперь Елена и Айзенменгер обрели нечто вроде легитимного статуса, и Марбл несколько смягчился, даже облагодетельствовал их предложением:

– Могу, если пожелаете, подать утром чай.

Перспектива появления восхитительного мистера Марбла перед их кроватью утром, пусть даже с чайным подносом, нисколько не прельщала постояльцев. Не сговариваясь, от чая они дружно отказались.

Марбл оставил их, и, как только дверь за ним закрылась, Елена и Айзенменгер переглянулись и прыснули от смеха, стараясь, однако, не шуметь. Обессиленные, они обнялись, не зная, радоваться или нет своему временному пристанищу. На душ ни у кого из них уже не оставалось сил, поэтому они, проверив постель на предмет присутствия в ней нежелательных обитателей, разделись и забрались под одеяло.