Тихий сон смерти - МакКарти Кит - Страница 36

– Вообще-то так не делается.

У Айзенменгера не было ни желания, ни сил что-либо ей объяснять, да и сама надобность в объяснениях отпала. Мысль, которую пыталась выразить Боумен, можно было сформулировать примерно так: костьми лягу, а к документам не подпущу. Но ее желание поскорее выпроводить просителя за дверь ничуть не отменяло того факта, что этот надоедливый проситель имел полное право получить то, за чем пришел. Да, Айзенменгер имел на это право, во всяком случае, за последние несколько месяцев он научился не бояться не высказанных вслух угроз, а потому воспринял слова Боумен как свою полную и безоговорочную победу. Заведующая отделом сдалась. Она встала с кресла и со вздохом глубокого сожаления произнесла:

– Ну что ж, хорошо.

Необходимость уступить вызывала у нее раздражение.

Она предложила Айзенменгеру пройти за ней. Глядя в спину Боумен, доктор не переставал поражаться, как этой маленькой, непривлекательной женщине удается источать столько желчи, создавая вокруг себя такую нервозную атмосферу. Айзенменгер чувствовал себя так, словно только что получил взбучку от эксцентричной учительницы начальных классов. Тем временем они миновали комнату секретаря и вышли в мрачный коридор с коричневыми стенами. Оглядывая полутемное подземное пространство, Айзенменгер подумал, что, наверное, отделения анатомической патологии во всем мире выглядят одинаково; многие виденные им были еще более старыми, но все равно оставались такими же безликими и лишенными человеческого тепла.

– С чего вы собираетесь начать? Я попрошу сделать копию с ответа на запрос, а вы тем временем можете переговорить с доктором Хартманом.

Айзенменгер кивнул в знак согласия. Его воображение уже нарисовало образ Хартмана – человека, вероятнее всего, безответственного и некомпетентного. Появление Айзенменгера, конечно, не доставит ему радости, однако доктор понимал, что этой встречи не избежать – не поговорить с Хартманом значило дать Боумен дополнительные козыри. То же самое касалось морга, куда ему также предстояло нанести визит. Он знал, что этот визит и разговор с персоналом – всего лишь пустая формальность: эти люди будут утверждать, что вскрытие проводилось по всем правилам, что они не виноваты, независимо от того, правда это или нет. Но Айзенменгер знал также, что, не сделав этого, он даст недоброжелателям повод обвинить его самого в нарушении установленного порядка. Получалось, что и посещение морга, и визит к Хартману не имели особого смысла – если в деле Миллисент Суит и были какие-то преднамеренные ошибки или заведомое искажение фактов, то крайне маловероятно, чтобы кто-то из причастных к нему лиц в чем-либо признался. Поэтому Айзенменгера интересовали лишь собственно результаты вскрытия. И еще обстоятельства гибели профессора Тернера, о чем он не замедлил упомянуть.

Вероятно, спроси он у нее, страдает ли она геморроем, занимается ли сексом по-собачьи или еще что-нибудь в этом роде, вопрос дошел бы до профессора Боумен быстрее. Даже глядя ей вслед, Айзенменгер не мог не заметить, насколько озадачило ее упоминание о смерти Тернера.

– Ради всего святого, какое это имеет отношение к вашему делу? – Тон, которым она произнесла эти слова, выдавал ее опасение быть уличенной в некомпетентности, а то и профнепригодности.

– Никакого, – ответил доктор совершенно спокойным тоном, как будто и не заметил растерянности Боумен. – Всего-навсего совпадение. Они ведь с Миллисент Суит работали вместе и потом в течение двух недель оба скончались от рака.

– Он разбился, упав с крыши дома.

Легкость, с которой она ответила на его весьма двусмысленное замечание, удивила Айзенменгера.

– Конечно. Я имел в виду…

– Да, у него был рак, – перебила его Боумен, и Айзенменгер уловил в ее уверенном голосе типичные для руководителя нотки снисходительного высокомерия. – Полагаю, у него был наследственный полипосис.

С этими словами она резко развернулась на каблуках и свернула в боковое ответвление коридора. Она проделала это столь стремительно, что Айзенменгер ничего не успел ей ответить. Он догнал ее, и после еще одного поворота они оказались в другом коридоре, ничем не отличимом от предыдущего. Айзенменгер окончательно потерял ориентацию и в пространстве, и во времени, почувствовав себя отброшенным на несколько мгновений в прошлое. Едва он подумал об этом, как справа открылась дверь и из-за нее, переговариваясь вполголоса, показались молодой человек и девушка. Их разговор то и дело прерывался сдавленным смехом. Парочка прошла мимо, и Айзенменгер заметил, с какой злостью Боумен посмотрела им вслед. Он не сразу узнал девушку, с которой едва не столкнулся в узком коридоре. И только увидев ее профиль, он сообразил:

– Белинда!

Девушка вскинула голову. На ее лице, вероятно, появилась бы широкая улыбка, если бы она не увидела рядом с Айзенменгером Патрицию Боумен.

– О, здравствуйте, доктор!

Спутник Белинды, сочтя, что достоинство и осмотрительность мужчины неразделимы пред лицом Господа, коротко поклонился начальнице и быстро ретировался.

– Вы знакомы? – с явным неудовольствием спросила Боумен.

Увидев, что девушке по какой-то причине не хочется отвечать на этот вопрос, Айзенменгер пояснил:

– Когда-то мы работали вместе.

Боумен наморщила лоб, потом сообразив, изрекла:

– Ах да, колледж Святого Бенджамина.

Обратившись к Белинде, Айзенменгер сказал:

– Увидимся позже. Выпьем чего-нибудь и поболтаем, ладно?

Девушка, улыбнувшись, кивнула. Перед тем как расстаться, она наградила Боумен ядовитым взглядом, больше похожим на плевок. Айзенменгер остался наедине с заведующей, которая смотрела на него так, словно он только что сознался в принадлежности к запрещенной секте. Чтобы чем-то заполнить неловкую паузу, он произнес:

– Белинда отличный патологоанатом.

На что Боумен удивленно молвила:

– Да неужели? – и двинулась в сторону морга.

Они нашли Хартмана в его кабинете. Боумен не удосужилась постучать, и, возможно, поэтому их появление застало его врасплох. Хартман сидел, положив руки на стол и уткнувшись лицом в ладони. Со стороны это выглядело так, будто он пребывал в глубоком горе или же смертельно устал.

О Хартмане Айзенменгер не знал ничего. Он поискал сведения о нем на сайте «Кто есть кто в медицине» и не нашел ничего такого, что делало бы Марка Хартмана сколь-либо значимой фигурой: никаких наград, научных званий и серьезных постов в прошлом. Разумеется, это не означало, что он никудышный специалист, вполне возможно, патологоанатом он превосходный, тем не менее отсутствие регалий в его возрасте наводило на определенные мысли. Обзвонив бывших коллег, Айзенменгер и от них не узнал ничего – никто слыхом не слыхивал ни о Марке Хартмане, ни о его научных работах. Одним словом, никакой информации – ни положительной, ни отрицательной. В представлении Айзенменгера Хартман был неким прозрачным существом, дыркой; имя его благодаря занимаемой им должности было известно, но оно ничего не говорило о его профессиональных качествах.

Когда Боумен представила Айзенменгера, тот улыбнулся и протянул руку, пробормотав при этом:

– Добрый день, коллега.

В ответ Хартман тоже изобразил на лице некое подобие улыбки, но как-то быстро сник. Его ладонь оказалась влажной и теплой, а рукопожатие вялым. Айзенменгер понимал, что нельзя судить о человеке по одному лишь рукопожатию, но предчувствовал трудный и малоприятный разговор. Едва он разжал пальцы, Хартман опустил руку и замер с таким безнадежным видом, словно на шее у него болтался обрывок петли.

– Я обещала доктору Айзенменгеру любую помощь, какая ему потребуется. – Боумен произнесла эту дежурную фразу так, что даже дураку стало бы ясно: обещанная помощь явно выходила в ее понимании за рамки христианского долга. – Дело это нудное, но бояться нам нечего.

Возможно, ей-то и нечего было бояться, тогда как реакция Хартмана на ее слова оказалась весьма странной. Он прикрыл глаза – в какой-то момент Айзенменгеру даже показалось, что Хартман вот-вот упадет в обморок, – а придя в себя, начал медленно меняться в лице, пока не побледнел как полотно.