Женщины Флетчера - Миллер Линда Лаел - Страница 54

Она как никогда остро ощутила эту потребность, когда экипаж остановился перед большим красивым домом О'Рили. Они были так добры к ней – бесконечно добры,– но она чувствовала себя у них посторонней, так же как была посторонней в пансионе мисс Каннингем, в палаточном городке и в сплошь заставленном книгами кабинете Гриффина. На самом деле – она везде ощущала себя посторонней!

Оставшись одна в отведенной ей очаровательной, залитой солнцем спальне, Рэйчел разделась. На постели лежала свежая ночная рубашка из шелка цвета слоновой кости, отделанная тончайшим кружевом, но Рэйчел была невыносима мысль о том, чтобы надеть ее. Она наверняка тоже принадлежала Афине.

Неожиданно ноги Рэйчел подкосились, и она опустилась на край кровати, сраженная новой ошеломляющей догадкой. Раз то розовое платье из тафты, которое дал ей Джонас, принадлежало Афине, значит, и все остальные вещи, оставленные Рэйчел в пансионе мисс Каннингем, имели то же происхождение. С какой стати одежда Афины оказалась в доме Джонаса, если она была невестой Гриффина?

Рэйчел не могла заставить себя смириться с единственно очевидным ответом на этот вопрос и поэтому выкинула его из головы. Достаточно того, что она оказалась второй в сердце Гриффина и что каждая ниточка в ее одежде раньше принадлежала Афине – как и сам Гриффин.

ГЛАВА 23

У Дугласа Фразьера было такое ощущение, словно его погрузили во что-то черное, постоянно вздрагивающее и густое, как тесто. До него доносилось мало звуков, а те, которые он слышал, доходили в сильно искаженном виде и были неотличимы друг от друга. В течение какого-то промежутка времени ему казалось, что Он умер. Однако он чувствовал боль. Ужасную, непрерывную боль. Осознание этого факта привело Дугласа в неописуемый восторг. Значит, он жив.

Звуки становились все отчетливей – он слышал голоса, иногда звук удара металла о металл. И окружавший его темный туман уже не был таким всепроникающим: он все быстрее терял густоту, превращаясь в подобие дымки. Спокойно, целеустремленно Дуглас Фразьер начал борьбу за тот далекий сумеречный свет, который начинал видеть, за возвращение в реальный мир.

Рэйчел Маккиннон проснулась ясным утром с уверенностью, что вот-вот случится нечто ужасное. Четвертое июня. Она посмотрела на дату, навсегда запечатлевая ее в памяти.

Но за окном стояла такая чудесная, солнечная и теплая погода, и Рэйчел чувствовала, что силы возвращаются к ней – как физические, наполняя упругостью мышцы рук и ног, так и душевные. Хотя девушка и сожалела о тихом убежище, которое предоставила ей болезнь, какой-то частью своего существа она больше не желала скрываться от бесконечных побед и поражений, из которых состояла жизнь.

Рэйчел с удовольствием приняла ванну, приготовленную для нее Джоанной и кухаркой в маленькой комнатке на первом этаже; и когда, расчесав и обернув полотенцем мокрые душистые волосы, она села завтракать в солнечной кухне, то обнаружила, что к ней вернулся ее обычный прекрасный аппетит.

Конечно, пока Рэйчел не обзаведется собственным гардеробом, ей придется носить одежду Афины, но теперь девушка отнеслась к этому спокойно. Несмотря на свою молодость, Рэйчел уже научилась с максимальной пользой для себя приспосабливаться к существующему положению вещей и при этом продолжать жить, двигаясь к своей цели.

Позавтракав, она прихватила одну из многочисленных книг Джоанны и выбралась в сад, чтобы просушить волосы на солнце.

Некоторое время Рэйчел размышляла о странном подсознательном ощущении страха, который пронизывал все ее вполне естественные обыденные поступки. Конечно, рассудила девушка, недавние потрясения, перевернувшие ее прежде ничем не примечательную жизнь, могли расстроить нервы кому угодно. Но дело было не только в этом, и, несмотря на ясный погожий день, синь неба над головой и ароматы цветов в саду Джоаннны, Рэйчел не могла отогнать от себя дурных предчувствий.

Вздохнув, она открыла книгу и стала читать научное исследование по истории Англии девятого века. В промежутках между переворачиванием страниц пальцы девушки то и дело ощупывали миниатюрную пилу, свисающую с подаренного Гриффином браслета.

Афина О'Рили Бордо сошла с поезда в Такоме. Это был шумный, крикливый город, и она ненавидела его, но ей казалось, что двадцатимильное плавание на пароходе поможет приготовиться к неизбежным неприятностям, ожидавшим ее в Сиэтле. К тому же Афина тряслась в этом невыносимом поезде почти целую неделю, с того самого момента, как сошла на берег в Нью-Йорке; она решила, что не вынесет больше ни минуты в грохочущем замкнутом пространстве купе.

Давно привыкшая к восхищенному вниманию со стороны работяг и осторожным взглядам китайцев и не обращая на них никакого внимания, Афина распорядилась, чтобы ее чемоданы отнесли на борт парохода «Олимпия», а сама по трапу взошла на палубу.

В глубине души, однако, Афина уже не была так уверена в своей неотразимости и в собственном превосходстве над большинством окружающих ее людей.

Подойдя к поручням по правому борту, она замерла неподвижно, с поднятой головой, и стала ждать. Огромное колесо начало вращаться, с каждым движением поднимая в воздух миллионы радужных брызг. Сиэтл. Афина не могла заставить себя посмотреть в его сторону, хотя «Олимпия» с каждой минутой приближалась к городу.

Что скажут маман и папа, когда она, не сообщив о своем приезде, появится на пороге родительского дома? Вдруг они прогонят ее? Не желая думать о такой возможности, Афина устало прикрыла темно-синие глаза. Они просто обязаны принять ее: у нее не осталось денег, и ей было некуда больше деться.

А Гриффин? Редкие письма матери не оставляли сомнения в том, что он по-прежнему был другом семьи и частым гостем в величественном кирпичном доме, стоящем высоко на холме.

Афина вздохнула. В этом был весь Гриффин. В непостоянном, изменяющемся мире он воплощал в себе наиредчайший его элемент – постоянство. Его поведение было столь же предсказуемо, как движение звезд и планет на небесах. В свое время это качество в нем жутко раздражало Афину, вызывало у нее скуку. Его упрямое нежелание подчиниться воле отца и отделаться от своих надоедливых, вечно ноющих пациентов приводило ее в ярость. Многое из того, чем владел Джонас, могло принадлежать Гриффину, и он отказался от этого ради борьбы с хворями каких-то ничтожных людишек.

Однако с недавних пор это самое его свойство – непобедимая целеустремленность – стало притягивать Афину. Она начала думать о Гриффине с того момента, когда на поверхность стали всплывать первые унизительные свидетельства многочисленных измен Андре.

Афина зажмурилась и в отчаянии стиснула руками поручни. Гриффин никогда, никогда не простит ее. И все же ей надо найти какой-то способ вновь завоевать его.

Понемногу к Афине стала возвращаться свойственная ей самоуверенность – возможно, потому, что без этого качества она просто не могла существовать. Она по-прежнему одна из самых красивых женщин, которых когда-либо видел этот убогий, затерянный на самом краю света, уголок земли, напомнила себе Афина. А Гриффин всегда безгранично, бесконечно нуждался в ней. Несомненно, действуя с умом и снова всколыхнув в нем старое чувство, она сможет одержать победу над его яростной, несгибаемой гордостью.

Афина глубоко вздохнула и открыла глаза. Полагая, что являет собой средоточие всей красоты мира, она не замечала первобытного, буйного очарования земли и моря, деревьев и гор вокруг. Вместо этого она представляла себе праздник, который по ее просьбе устроит мать, свои новые наряды и страсть, которую она сумеет заново разжечь в сердце Гриффина Флетчера.

Утро уже почти перешло в день, когда «Олимпия» пришвартовалась к пристани Сиэтла, и хотя Афина чувствовала себя измотанной долгим путешествием, она была также полна надежд. Она примет ванну, переоденется, может быть, перекусит – и обретет свою обычную ослепительную неотразимость.