Вера Петровна. Петербургский роман (Роман дочери Пушкина, написанный ею самой) - Пушкина-Меренберг Наталья Александровна - Страница 28

Глава девятнадцатая

Дьяков оказался в темной прихожей, пахнувшей разнообразными и противоречивыми запахами. Ощупью отыскал узкую крутую лестницу, которая вела в квартиру директора канцелярии.

В ответ на звук колокольчика послышались быстрые шаги. Слуга-мальчишка открыл дверь. В конце коридора служанка, увидев посторонних у дверей гостиной, поспешно затолкала двух галдящих ребят в соседнюю комнату. Слуга (его звали Ванька) поспешил настежь открыть гостям дверь. В парадной комнате, освещенной двумя лампами, за чайным столом сидели хозяева и их гости.

При входе незнакомых оживленный разговор тут же смолк. Хозяин, видимо, не узнал гостя, так как медля и со смущением поднялся, и Дьяков сделал шаг ему навстречу.

— Не узнаете старого знакомого Дьякова, — сказал он, представляясь, и протянул Карцову руку.

— Извините, Илья Гаврилович. Забывчив стал на лица, — отвечал хозяин. — Не могу поверить в честь, которую вы мне оказали посещением моего скромного жилища.

Взгляд, которым он при этих словах оглядел гостиную, говорил о том, что на самом деле он не считает свое жилище таким уж скромным.

— Дарья, ты что, не узнаешь Илью Гавриловича? Уж почти два года как мы не виделись, но старых друзей не забывают, — сказал он, очевидно, гордясь перед гостями тем, что такого вот господина он называет своим другом.

Дьяков подошел к хозяйке, которая вместе с гостями продолжала стоять, и поздоровался с ней, как хороший знакомый, попросив прощение за неожиданное вторжение.

Карцов представил ему двух присутствующих гостей, один из которых был командиром кавалерийского полка в составе ярославского гарнизона, а другой — шеф жандармов, старый майор, не ожидавший более повышения по службе.

Дарья Алексеевна подозвала молодую восемнадцатилетнюю девушку, которая незаметно сидела за самоваром, и сказала одновременно высокомерно и с напускной скромностью:

— Позвольте, Илья Гаврилович, представить вам Анну Павловну, бедную кузину моего мужа, которую из милости я взяла в дом… — и тут же приказала ей: — а сейчас иди на место и предложи Илье Гавриловичу большую чашку чая.

Бедная девушка, сильно покрасневшая при этом представлении, была счастлива снова скрыться за самоваром.

В этот момент хозяйка заметила Чебышева, который в смущении стоял у дверей.

— Семен Степанович, что же вы так поздно сегодня? — сказала она чиновнику, полусердясь, полушутя, в то время как Дьяков сел за чайный стол, — у меня к вам куча дел. Я надеялась, что вы детей к моей тетке отведете, так как все слуги заняты, а сейчас они шумят в соседней комнате, и комиссионные не готовы…

— Извините, Дарья Алексеевна, но в этом опоздании не виноват. Высокая служба задержала меня необычно долго в присутствии и…

— Ладно, Семен Степанович, можете не оправдываться. Я всегда заранее прощаю… а сейчас сделайте мне удовольствие — сходите к буфету, вот вам ключ, и достаньте еще сахару, я вижу, что его не хватает. Но пусть его Ванька принесет. Это будет приличнее.

Чебышев поспешно последовал приказу, радуясь, что его извинили за опоздание.

Через несколько минут в гостиной появился Ванька с сахаром в руке. Внешность этого пятнадцатилетнего мальчика не отвечала требованиям приличия и элегантности, которые хозяева, казалось, хотели ему придать. Он выглядел худым и голодным. Бросались в глаза обтянутые скулы его доброго и глупого калмыцкого лица. Для сегодняшнего праздника он, видимо в порядке исключения, причесал волосы набок. Они блестели, смазанные жиром. Его ливрея, видимо, была сшита давно, и он из нее вырос. Брюки едва доходили до щиколоток, рукава были коротки, сюртук едва застегнут, а галстука вообще не было. Возможно, Ванька считал его излишеством. На месте галстука был воротник рубахи весьма неопределенного цвета.

Появление этого создания было в высшей степени гротескным, и хотя Дьяков ко всему был привычен, при виде Ваньки не мог удержаться от удивления. Но будучи вежлив и предупредителен, скрыл удивление и только слегка усмехнулся.

— У вас сейчас еще и мужская прислуга, Дарья Алексеевна, — обратился он к хозяйке, которая, пересев, сидела рядом с ним.

— Это небольшая роскошь совершенно необходима, — отвечала она, довольная тем, какое Ванька произвел впечатление, и таким тоном, как будто всю свою жизнь не обходилась без мужской прислуги. — Не хотите ли к чаю еще сахару? — И не ожидая ответа, крикнула: — Ванька, Ванька! Быстро принеси сахар для Ильи Гавриловича.

— Я рад видеть, — сказал Дьяков, обращаясь к хозяйке, — что со времени моего последнего посещения вы и обстановку обновили…

Он оглядел мебель и стены гостиной, которая была обставлена с претензией, но без вкуса.

— И вы стали так элегантны, Дарья Алексеевна. Впрочем, такая красивая дама, как вы, и без этого обратит на себя внимание, — добавил он галантно.

Госпожа Карцова действительно считалась в Ярославле первой красавицей, за исключением жены губернатора, с которой никто здесь не мог сравниться.

Красотой и тонкостью черт Дарья Алексеевна, конечно, не слишком отличалась. Она была настоящей русской красавицей из средних слоев общества. Немного за тридцать, довольно высокая, с пышными формами и стройной фигурой, с прекрасного цвета кожей, краснощекая, с чувственными губами, охотно смеявшимися, демонстрировавшими прекрасные зубы, с глазами, выражавшими живость характера и самоуверенность, — такой жена директора представилась Дьякову, смотревшему на нее с удовольствием.

— Вы, как всегда, любезны, Илья Гаврилович, — отвечала она, скромно смеясь, будучи приятно тронута комплиментом. — Слава Богу, все у нас благополучно, с тех пор как наконец признали заслуги моего мужа и он получил заслуженное повышение.

— Этим вы обязаны вашему новому губернатору, который показал хорошее знание людей, — добавил к этому Дьяков.

— Вы правильно угадали, — чистосердечно сказала госпожа Карцова. — Нашему нынешнему счастью мы обязаны только Борису Ивановичу Беклешову.

При имени всемогущего самодержца Ярославля гости, тихо беседовавшие друг с другом, замолчали. Они сочли непочтительным говорить о своих обычных делах, когда речь шла о губернаторе.

— Его превосходительство — превосходный человек, вся моя семья его любит и уважает, — вмешался в разговор Карцов. — Не так ли, Дарья?

— Что за глупый вопрос, Федор? Само собой разумеется, что мы все его любим и уважаем.

Чебышев, сидевший в углу за другим столом и незаметно поглощавший свой пирог с чаем, снова смешно заморгал глазами. Но как только его повелительница взглянула на него, тотчас придал своему лицу обычное выражение покорности.

— Вы еще не знакомы с нашим высоким шефом, Илья Гаврилович? — спросил жандармский майор.

— Я познакомился с ним два года назад, когда он только что занял здешний пост. С тех пор с ним не встречался.

— Пожалуй, вы не знаете его дам? — спросил полковник. — Два прелестных создания, которые могут вскружить голову любому мужчине. На этот раз ни в коем случае не возвращайтесь домой, не повидав их и не полюбовавшись… — и вспомнив о красавицах, он с удовольствием погладил свои пышные усы.

— Ну, уж настолько они не опасны, расхваленные вами красавицы, — живо откликнулась госпожа Карцова, — я убеждена, что Илья Гаврилович не потеряет ни голову, ни сердце. Конечно, Вера Петровна, супруга Бориса Ивановича, красивая женщина. Но она грустна, невыразительна и холодна как лед. А что находят в этой насмешливой маленькой Любочке, как ее все тут называют, я до сих пор не понимаю.

— Извините, но я не разделяю вашего мнения, — сказал полковник, — Вера Петровна — в высшей степени интересная особа, несмотря на холодное выражение лица. Но что причиной тому, спросил бы я со всей почтительностью? Поговаривают о всяких супружеских ссорах, а это не самая приятная обстановка для семьи.

— Эти разговоры — только злоязычная болтовня в этом маленьком захолустье, — ответила возбужденно Дарья Алексеевна. — Борис Иванович — лучший и добрейший человек в мире, и его жена должна быть счастлива, имея такого мужа…