Талант быть счастливой - Хант Айрин - Страница 11

– Но я никуда не собираюсь убегать! – в раздражении крикнула она.

– А у меня нет ни малейшего намерения давать тебе такой шанс, – он гнул свое. – Так что перестань скандалить. Ты меня достаточно хорошо знаешь, чтобы понимать, что я всегда учусь на своих ошибках. У тебя слишком удачно получаются исчезновения, чтобы я мог спать спокойно. Поэтому и принял необходимые меры предосторожности, чтобы на этот раз у тебя ничего не вышло.

Совершенно поникнув, она обессиленно опустилась на ручку мягкого кресла и тяжело вздохнула. Его последнее замечание более других убедило ее: четыре года тому назад он понадеялся, что она останется в Беркшире, куда он привез ее, думая, что за время дороги из Лондона в его загородный дом ее вполне понятное отвращение к нему пройдет. Она пробыла там ровно столько, сколько ему потребовалось, чтобы немного отъехать, и пока его отец думал, что она спокойно сидит в своей комнате, она сбежала, забрав с собой лишь сумочку с деньгами, которых ей должно было хватить, чтобы скрыться от Гая. И это ей удалось. Она оказалась в крошечной деревушке в Фензе, где пряталась шесть долгих ужасных месяцев, прежде чем набралась храбрости вернуться в Лондон.

Нет, с горечью подумала она. Гай был не из тех, кто повторяет свои ошибки дважды. Безнадежно рассчитывать на то, что он даст ей возможность повторить свой трюк.

Стук в дверь нарушил внезапно наступившее тяжелое молчание. Гай немного помедлил, будто хотел сказать еще что-то, затем вздохнул и легкой стремительной походкой дикого животного вышел на стук. Он вернулся, везя перед собой накрытый столик на колесиках. Марни отрешенно сидела в кресле, глядя на невидимую точку на ковре.

– Сядь, поешь, – сказал он угрюмо.

Марни слегка тряхнула головой, чтобы отделаться от своих мыслей, затем встала.

– Хочу сначала причесаться, – сказала она и, вышла из комнаты, прежде чем Гай успел заметить печаль в ее глазах, вызванную коротким мысленным путешествием в прошлое.

Через пять минут не только волосы, но и самообладание более или менее вернулись к своему прежнему нормальному состоянию, и она впервые обратила внимание на комнату, в которой находилась, чтобы понять, каким образом Гай намерен провести эту ночь и на что должна рассчитывать она. Комната была обставлена в классическом стиле – синее в сочетании с нейтрально-бежевым, посередине господствовала огромная двуспальная кровать.

Кругом виднелись знакомые и безошибочные признаки присутствия Гая. На стуле валялся небрежно брошенный шелковый халат. На кровати была белая рубашка, которую он, очевидно, снял, чтобы переодеться в чистую. На тумбочке у кровати лежала кучка мелочи, которую он, как обычно, оставлял там. Он терпеть не мог, когда в карманах звенела мелочь, и при первом удобном случае старался от нее избавиться, поэтому Марни всегда собирала ее и складывала в большой кофейник, затем тщательно пересчитывала и прятала в сумочку, а затем относила в какую-нибудь благотворительную организацию, для которой эта «мелочь» была целым состоянием. Его забавляло, как она аккуратно собирала эти бросовые деньги, но она с вызовом выговаривала ему:

– Можешь стоять здесь и смеяться, но, между прочим, в этом месяце ты ухитрился выбросить сто девяносто пять фунтов мелочью! Хорошо, что Армия Спасения не столь избалована, – ворчала она. – Они не станут возражать, если такие деньги будут звякать в их карманах!

– Значит, они должны быть благодарны мне за то, что я не переношу, когда они звякают у меня, – парировал Гай, которого все это лишь забавляло.

Марни улыбнулась про себя, проводя мизинцем по блестящей кучке. На вид фунтов пять, прикинула она. Жаль, что у нее сейчас нет при себе сумочки, чтобы спрятать их для Армии Спасения.

Но все это уже было, подумала она, слегка содрогнувшись. Она опять втянута в орбиту Гая, и на сей раз ей суждено остаться в ней, видимо, надолго. Она почувствовала, как в животе у нее все сжалось, ей стало трудно дышать. Она повернулась и огляделась.

Интересно, неужели он рассчитывает сегодня спать с ней?

Ее взгляд остановился на его черном шелковом халате, и в ее воображении возник образ – Гай небрежно бросает этот халат на стул, обнажая свое крепкое и гладкое тело, волнующе гибкое в своей наготе. Пижамы не было видно. Гай никогда ничего не надевал в кровати. Когда она как-то осмелилась задать ему вопрос об этом, он ответил:

– Для того, чтобы мне было тепло, мне нужна только ты.

О Господи! Ее грудь тяжело вздымалась. Она просто не может – не может! – вот так лечь в постель с ним сегодня, как будто за эти четыре года не произошло ничего особенного!

Она резко повернулась, бросив на эту проклятую постель последний взгляд и вышла из комнаты, но задержалась в холле, закусив зубами свою дрожащую нижнюю губу и с надеждой бросила взгляд на еще одни двери, ведущие из холла.

Может быть, здесь есть еще одна спальня? Сердце ее забилось, и она открыла дверь рядом с той, что вела в спальню Гая. И тут же чуть было не вскрикнула от радости, увидев, что это действительно спальня.

Она осторожно прикрыла дверь, надеясь в душе, что если она будет действовать с умом, то, возможно, именно там, и притом в одиночестве, она и проведет ночь сегодня. Она знала Гая. Знала его достоинства и слабости. Если использовать кое-какие хитрости, то можно было повернуть дело так, как нужно ей.

Было уже десять, когда они поужинали, откинулись на спинки своих кресел, отодвинув пустые кофейные чашки, и Марни сладко зевнула, показывая, что хочет спать.

– Можно одолжить твою рубашку вместо ночной? – спросила она, поднимаясь.

Гай медленно встал с кресла, спокойно-дружелюбная атмосфера, которую им удалось установить на время ужина, моментально испарилась.

– Тебе и так не будет холодно сегодня ночью, Марни, – тихо проговорил он. – Тебе не понадобится рубашка, поскольку я буду рядом и не позволю тебе простудиться.

Марни чуть помедлила, выходя из-за стола, затем не спеша повернулась к нему.

– Знаешь, Гай, – тихо сказала она, – несмотря на все то, что произошло между ними – а я признаю, что далеко не все было прекрасно, – я ни разу не сомневалась, что ты уважаешь меня.

Это замечание настигло его врасплох, он резко выпрямился.

– Разумеется, это так, – настороженно подтвердил он, ожидая продолжения.

– И до того, как мы с тобой поженились, – хотя, я знаю, ты сильно хотел меня, – ты всегда проявлял ко мне уважение, умея сдерживать себя в самые критические минуты.

Он коротко кивнул.

– Разумеется; ты хочешь сказать, что я хотел, чтобы моя невеста в нашу брачную ночь была невинной.

– Вот именно, – подтвердила она, неожиданно тронутая тем, с каким благоговением он произнес эти слова. – И ты ведь знаешь, Гай, – продолжала она, не отводя взгляда от его глаз, – что в моей жизни, кроме тебя, мужчин не было.

В его глазах вспыхнуло выражение гордости и торжества, которое ему не удалось скрыть.

– Я верю тебе безоговорочно.

Его доверие ей было несомненным – еще одно, что неожиданно смягчило ее.

– Меня всегда поражало в тебе, Марни, – проговорил он слегка охрипшим голосом, – что ты можешь оставаться столь чистой, хотя я знаю, какая страсть может гореть в твоем теле. Неужели ты боишься, что я сделаю тебе больно? – неожиданно спросил он, совершенно неправильно истолковывая ее слова. Он обошел вокруг стола и ласково взял ее за плечи. – Я очень хорошо знаю, как долго мы не были вместе, Марни. И я схожу по тебе с ума – я так хочу почувствовать теплоту и упругость твоего тела рядом с моим, но я буду любить тебя так же нежно и осторожно, как и в тот первый раз, когда ты стала моей. Можешь не бояться меня.

– Нет, ты не…

Она хотела сказать «не понял меня». Но его губы похитили с ее губ последнее слово, прежде чем она успела его произнести, и все то, что она с такой тщательностью продумала, вдруг предало ее и ушло. Остался этот поцелуй, такой ошеломляюще нежный, что ей показалось, что она вернулась в прошлое, в ту ночь, когда пять лет тому назад Гай впервые заключил ее в свои объятия как свою супругу. И Марни, отдавшись этому воспоминанию, отвечала ему, лаская его губы губами, в то время как отчаянно и безрезультатно пыталась мысленно отделить прошлое от настоящего, старалась не забывать, почему она здесь, кто она, с кем она и что он сделает с ней, если она потеряет бдительность и ослабит оборону. Но это настоящее шутя ломало все скрепы и препоны, которые она так изощренно и долго строила, которым училась всю жизнь. Этот поцелуй был совершенно необыкновенный – нежный, полный любви, обещающий все то, что она когда-то дерзко надеялась получить и что потом ломала, подавляла, выжигала в своей душе и гордилась этим. Когда он нежно, но сильно прижал ее к своей мускулистой, сильной груди, она позволила себе расслабиться, позволила вырваться из клеток всем тем дерзким мечтам, которые еще не умерли в неволе, с жадностью обхватила его за шею, ощутила, какое это счастье – быть слабой и доверчивой. Их губы раскрылись, языки сплелись, сильная, жаркая волна желания подхватила их, сбила дыхание и понесла за собой.