Наследство из Нового Орлеана - Риплей Александра - Страница 40

Когда дверца экипажа открылась, Берта остановила поток наставлений. Милостиво улыбнувшись привратнику, она протянула руку мужу, который уже вышел из кареты.

Мэри была потрясена, до чего изменилась Берта. Пока мадам кудахтала над Жанной, она оставалась все той же Бертой, только в другом наряде. Теперь она совершенно преобразилась. Степенная, с королевской осанкой, она и по виду, и по сути стала светской дамой. На ней было вечернее платье муарового шелка цвета лаванды, с глубоким вырезом и густо-фиолетовыми бархатными лентами на воланах юбки и рукавов. Ее вечерняя накидка была из того же бархата, укрепленного подкладкой и обрамленного шелковыми рюшами. На шее у нее была нить бриллиантов, с которой свисал кулон – аметист в форме слезинки размером с перепелиное яйцо, окруженный бриллиантами. Уши были украшены висячими серьгами, тоже с бриллиантами и аметистами помельче. Широкая цепочка с вправленными в нее бриллиантами тянулась вокруг талии, затянутой тугим корсетом. Скреплялась цепочка аметистовой застежкой. Бутоньерка из тепличных фиалок была вставлена в сложную прическу, почти скрывая маленькую бриллиантовую брошь-полоску, которая не давала прическе рассыпаться.

Вид Берты в роскошном вечернем туалете произвел на Мэри сильное впечатление. Она была совершенно изумлена, когда Берта, открывая один бархатный футлярчик за другим, принялась вынимать оттуда драгоценности. Но втайне Мэри считала, что драгоценности лишние и совсем не идут этой вечно занятой, усталой женщине, которую Мэри так хорошо знала. Берта была более похожа на себя, когда суетилась над простым жемчужным ожерельем, застегивая его на шее Жанны, или рылась в кожаной шкатулке, полной золотых цепочек и брошек, откуда она извлекла брошь из гнутого красного и желтого золота в форме банта и протянула ее Мэри. «Это тебе в подарок, – сказала она тогда, – в благодарность за то, что ты сделала с платьем Жанны». Тогда все внимание Берты было поглощено Жанной. Для нее не существовало ничего, кроме дочери.

Теперь же она была мадам Куртенэ, одетая по моде, под стать своему мужу, красивому месье Куртенэ, чувствовавшая себя как дома в высшем обществе, к которому оба они по праву принадлежали. Издалека с царственным одобрением она смотрела, как Карлос помогает дочери, а затем и Мэри выйти из кареты и как Мэри поспешно поправляет юбку Жанны и длинные нежно-голубые ленты, свисающие с ее букета. Затем она взяла мужа под руку и степенно прошла в оперный театр, улыбаясь, останавливаясь и заговаривая с друзьями, кивая знакомым. Будто такое понятие, как спешка, было ей неведомо.

Мэри слышала, как Жанна скрежещет зубами от нетерпения. По крайней мере, ей показалось, что она слышала именно этот звук. Звуки доносились до нее то отчетливо, то приглушенно и смутно. Ей казалось, что и свет, и звук отступают и накатывают волнами, что пол шатается под ее ногами. Она споткнулась на лестнице, и только плотное кольцо людей вокруг удержало ее от падения.

В ложе, на большом расстоянии друг от друга, стояло четыре кресла. Карлос Куртенэ выдвинул три из них вперед и усадил Жанну между собой и Бертой. Мэри была только рада остаться позади, в одиночестве, не привлекая к себе внимания. Она задвинула свое кресло в уголок и привалилась к стене. Ее колотил нестерпимый озноб. Стали гаснуть люстры. Разговоры, шуршание юбок, шорох программок – все стихло. Воцарились тьма и тишина.

«Иисусе милосердный! – взмолилась она про себя. – Помоги мне». Ей показалось, что она в одно мгновение ослепла и оглохла.

Наконец заиграла музыка и, разрастаясь, заполнила весь зал. Поднялся занавес, и сцену залил свет.

Мэри никогда не была в театре, никогда не слышала оркестра, никогда не видела оперы. Прошло всего несколько секунд, и она была полностью зачарована происходящим. Она забыла о своих страхах, дурном самочувствии, своих спутниках и самой себе. Упираясь ладонью в стену, она наклонилась вперед, словно желая войти в мир волшебных звуков, движений и цвета, развернувшийся под ней.

Когда занавес в конце первого действия опустился, очарование не покинуло ее. Она не слышала ни аплодисментов, ни шевеления в ложе. К горлу у нее подступили слезы. Ей хотелось, чтобы волшебство длилось вечно.

«Вот черт! – выругался про себя Вальмон Сен-Бревэн. – Уже антракт! Придется начать обход лож с дебютантками. Если я не нанесу визит вежливости, какой-нибудь папаша, братец или кузен вызовет меня, чтобы отомстить за оскорбление».

Он встал и, поправив манжеты, обратился к друзьям, сидевшим с ним в одной ложе:

– Джентльмены, пора на вахту. Пойдем радовать юные сердца en masse[20] или рассредоточим силы по более широкому кругу?

– Один за всех, и все за одного, д'Артаньян, – сказал самый младший, кузен по имени Жан-Люк. – Веди нас, мы последуем за тобой.

– Но прежде всего, Вальмон, веди нас к моей тетушке Атали, – добавил тучный старый холостяк, которому весьма подходило его имя Макс. – Она с меня голову снимет, если я не создам толпу вокруг кузины Каролины.

Филипп Куртенэ открыл дверь:

– Мне все равно, куда мы пойдем сначала. Только не забудьте, что у меня есть сестра, к которой надо заглянуть. А это поважней кузины.

– Мы ко всем заглянем, – сказал Вэл. – Шампанское, по крайней мере, будет первосортным.

В ложе Куртенэ уже разливали первосортное шампанское. Едва зажглись люстры, в дверь раздался первый вежливый стук. Жанна произвела фурор – самая прекрасная из всех дебютанток. Один, второй, третий, четвертый, пятый, шестой… Молодые кавалеры из кожи вон лезли, чтобы представиться. Весь получасовой антракт проход возле ложи был битком набит поклонниками. Всего было принято двадцать шесть человек – они представлялись и удалялись, уступая место следующим. Когда перед вторым актом стали гаснуть огни, еще с полдюжины кавалеров дожидались счастливой возможности.

– Au revoir… au revoir… mes hommages…[21] – говорили те немногие, которым посчастливилось попасть в ложу, откланиваясь на прощание. – Au revoir.

– Мама, – прошептала Жанна, – во мне признали красавицу! – Она села в кресло и посмотрела на тысячи голов в зале, предлагая им для восхищения свое сияющее личико.

Мэри устроилась в углу, довольная, что может снова сесть. Круговорот лиц, имен, слова, слова, слова – все это утомило ее без меры. Куртенэ педантично представляли ей каждого из кавалеров Жанны, называя ее при этом «подруга Жанны Мэри Макалистер». Но Мэри понимала, что она оставалась невидимой для них, ибо глаза их были устремлены на Жанну. Ей это было безразлично. Ее интересовала опера, а не антракт. Она пригубила шампанского, которое навязала ей Берта, и обнаружила, что вино проясняет голову. Теперь она сможет полнее сосредоточиться на музыке. Если верить программке, осталось еще четыре акта. Мэри вздохнула в счастливом предвкушении.

Когда занавес вновь упал, Мэри захлопала вместе с остальными зрителями. Она жалела, что не осмелилась крикнуть «браво», как делали многие. Снова потянулся поток кавалеров, но теперь это ее нисколько не беспокоило. В сознании у нее все еще играла музыка. Она автоматически произносила ничего не значащие вежливые слова и улыбалась, сама того не сознавая.

– Здравствуйте, мисс Макалистер, – произнес низкий голос.

Мэри встрепенулась. Девушка так давно не слышала английской речи, что она показалась ей почти иностранной.

– Здравствуйте, – ответила она.

– Вы, должно быть, из-за шума не расслышали. Меня зовут Уилл Грэм.

– Здравствуйте, мистер Грэм. – Мэри с удивлением обнаружила, до чего приятно говорить по-английски. Удивили ее и голубые глаза Уилла Грэма. Она почти забыла, что в мире существуют голубые глаза. Или волосы светлее, чем у креолов, у которых они такие темные, что кажутся почти черными. У мистера Грэма были такие же, как у нее, темно-каштановые волосы, но с небольшой серебринкой на висках. Он был высок, с чуть сутулыми плечами – словно желал, чтобы мужчины пониже чувствовали себя на равных с ним. Лицо у него было длинное, с квадратной челюстью, а кончик носа чуть задран вверх. Мэри сразу ощутила к нему некое родственное чувство, хотя понимала, что никакие они не родственники.