Возвращение в Чарлстон - Риплей Александра - Страница 55

И важный человек Эндрю Энсон, председатель правления банка, поспешил исполнить ее просьбу.

Шкатулка и вправду была настоящим чудом. Все гости столпились вокруг Гарден, чтобы полюбоваться танцем фарфоровой балерины. Руки и ноги у нее были на шарнирах, она делала изящные, замысловатые, плавные жесты и пируэты в такт «Вальсу цветов». Музыкальной шкатулки с таким богатым звуком никому из присутствующих еще не доводилось слышать; она не звякала, а действительно играла мелодию. Вальс становился все громче, балерина закрутила пируэт на одном пальчике, но нога у нее внезапно надломилась, и фигурка упала. Вздох, вырвавшийся у всех гостей одновременно, заглушил радостную музыку.

Гарден хотела поднять глаза на тетку. Хотела сказать, что подарок ей очень нравится даже и такой, сломанный, что шкатулка очень красивая и что это ее любимая мелодия. Но пока она собиралась с духом, чтобы раскрыть рот, музыка кончилась, в шкатулке что-то зашипело, балерина встала на ноги и – от пояса – поклонилась.

Гарден рассмеялась. Все вокруг захохотали, и Элизабет едва ли не громче всех. От смеха уголки глаз у Гарден поднимались. И в них начинали плясать искорки. Глаза у Гарден становились в точности как у Пинкни.

– Я привезла ее из Парижа, – сказала Элизабет. – Люблю французов. Они мастера на озорные выдумки.

– Заведи ее снова, Гарден, – попросила Люси Энсон.

– Да, да, еще раз, пожалуйста… Я думал, она сломалась… Я ничего подобного не видела… И не слышала… Я думала, мне худо будет… – говорили вокруг.

Гарден с сосредоточенным видом поворачивала крошечный золотой ключик, глаза у нее по-прежнему смеялись. Элизабет улыбнулась.

– Ну вот, – сказала она. И, обмотав голубой лентой больную ногу Гарден, завязала на ней бант. – С днем рождения.

Гарден снова рассмеялась.

– Спасибо, тетя Элизабет. – Она посмотрела на миссис Купер искренним, застенчивым взглядом. – Спасибо. У меня еще никогда не было тети. И я очень рада, что теперь у меня есть такая тетя, как вы.

Элизабет была растрогана до беспомощности.

– Милое дитя, – проговорила она с трудом, потому что ей мешал комок в горле, – да благословит тебя Бог. – Она поцеловала себе кончики пальцев и провела ими по шелковистой щеке девочки. Музыкальная шкатулка опять заиграла. И пока все глаза были устремлены на балерину, Элизабет вышла из комнаты. Ей нужно было побыть одной.

Маргарет ничуть не радовало, что Гарден так восхищается своей тетей, но она не говорила и не делала ничего, что могло бы расхолодить дочь. Влияние Элизабет в Чарлстоне было слишком велико: у Маргарет не было никакого желания вступать с ней в схватку.

Разрыв между Элизабет и семьей ее брата был в свое время громким скандалом, о котором долго и упоенно сплетничали, но это было давно. Никто из молодежи на чайном балу у Люси Энсон не понял, что у них на глазах был положен конец давней вражде. Если кто-то из молодых гостей и обратил внимание на что-нибудь, кроме чудес музыкальной шкатулки, то ему или ей просто показалось странным, что Гарден до сих пор не была знакома со своей тетушкой. Странным, но не слишком интересным.

Эндрю Энсон и его жена Эдит, напротив, очень заинтересовались случившимся. Равно как и все, кому они об этом рассказали. Больше недели это событие было в Чарлстоне главной темой для разговоров.

Но потом его вытеснило следующее событие. Новые владельцы Эшли Барони, три года никак не дававшие о себе знать, решили наконец поселиться на плантации. В Саммервиль прибыл частный поезд, да, да, целый поезд: вагон с багажом, вагон с двумя лимузинами, вагон-холодильник, наполненный Бог знает чем, два пульмановских вагона с прислугой, причем все, и мужчины, и женщины, были белыми, еще один вагон, где размещалась только кухня, три вагона с настоящими спальнями и душевыми, по три в каждом, – в этих вагонах приехали экзотического вида дамы и господа, сопровождавшие хозяйку. Но самое сильное впечатление произвел вагон, окна которого были отделаны позолоченным резным деревом, а стену украшал большой герб. Вагон был огромный, раза в полтора длиннее обычного. В нем были гостиная, столовая, спальня и ванная комната с настоящей ванной. Это был личный вагон хозяйки усадьбы. Герб на вагоне был иностранным. Эшли Барони теперь принадлежало принцессе.

Чарлстон гордился, и, по мнению многих, даже чересчур, своими старинными семействами и замкнутым, спаянным высшим обществом. Но он не мог остаться равнодушным к ореолу славы, окружающему лиц королевской крови. Дамы, которые не потрудились бы перейти улицу, чтобы познакомиться с президентом Соединенных Штатов, будь такая возможность им предоставлена, эти дамы от волнения и растерянности были в полуобморочном состоянии. Никто не знал, как нужно встречать принцесс и как с ними общаться. Никто не знал, принцесса какого государства к ним приехала.

На февральском собрании членов Каролинского общества поощрения искусств, за чайным столом, Эдит Энсон выложила сногсшибательную новость:

– Мы с Эндрю приглашены на обед в Эшли Барони к принцессе. Эндрю является ее банкиром в Чарлстоне.

Когда гул затих, она уверила собравшихся, что больше абсолютно ничего не знает.

– Эндрю считает, что я любопытна до глупости, и не хочет меня поощрять. Он не стал мне ничего рассказывать. Но мы приглашены на субботу. На вечер. Принцесса не обедает раньше девяти. В воскресенье после церкви я весь день буду дома. Приглашаю к себе всех присутствующих в любое время.

39

Маргарет Трэдд одной из первых явилась в большой дом Энсонов на Саут-Бэттери.

– Что она сделала с Барони? – спросила Маргарет.

– Нет, нет, дорогая, об этом потом, – вмешалась Каролина Рэгг. – Эдит, скажите, как она выглядит? У нее есть тиара?

Эдит Энсон разливала чай, нарочно затягивая напряженную, наполненную ожиданием паузу.

– Барони отделано до конца, выглядит как музей, – наконец объявила она. – А хозяйка похожа на кинозвезду. И она курит! У нее длинный мундштук, черный, а с того конца, куда вставляют сигареты, – ободок из бриллиантов.

Гости Эдит Энсон жадно глотали рассказ об обеде у княгини, нетронутый чай тем временем остывал в чашках.

– Она итальянская княгиня, это произносится как прин-чи-пес-са. На самом деле она американка, из Нью-Йорка, но вышла замуж за итальянского князя. Принчипесса Монтекатини. Я спросила у Эндрю, как это итальянский князь оказался в совете директоров американского банка, и услышала такое, что вы не поверите: директор, оказывается, не он, а она.

– Неужто леди занимается бизнесом? Эдит Энсон подалась вперед.

– Ну, по правде говоря, леди ее не назовешь, – проговорила она, понизив голос. – Князь – ее третий муж. Она была дважды разведена.

Ее слушательницы просто онемели от изумления. Развод сам по себе был для них чудовищным скандалом, среди их знакомых не было ни одной разведенной, и, как они думали, никогда не будет. А два развода – это у них уже просто не умещалось в сознании.

Эдит продолжала рассказывать все новые невероятные, волнующие подробности. На княгине было платье из желтого тисненого бархата, вышитое черными бисерными цветами спереди, по подолу и на шлейфе; да, да, у нее был шлейф. Но это еще не все: подол у нее спереди был укорочен и доходил только до середины голени, он был дюйма на четыре выше, чем любой из виденных в Чарлстоне подолов.

А волосы у нее желтые. Не белокурые, заметьте, а желтые, в тон платью. Одна из гостивших в Барони дам рассказала Эдит, что княгиня осветлила волосы до совершенной белизны. И теперь ее личный французский парикмахер подкрашивает их так, чтобы цвет подходил к одежде, каждый день меняя тона. Более того, принчипесса коротко острижена – на затылке почти ничего нет, спереди челка, под висками, на уровне скул, что-то вроде острых мысков. А серьги и прочие драгоценности! Не серьги, а какие-то люстры в ушах – бриллианты свисают до самых плеч. И кольца тоже с бриллиантами – один камень у нее был размером почти с голубиное яйцо. И еще на ней были бриллиантовые браслеты, по четыре или пять на каждой руке. А руки совершенно голые – платье у принчипессы было вообще без рукавов.