Возвращение в Чарлстон - Риплей Александра - Страница 28

– У тебя такая напористая сестра, Стюарт, она и на девочку не похожа, – вздохнула Маргарет. – Хорошо бы ей быть менее резкой и самоуверенной.

Но очень скоро самоуверенность Пегги сослужила им всем добрую службу.

Хотя труд негров Маргарет ничего не стоил, расходы все равно были: на материалы, на покупки от случая к случаю в угловом магазине у Канцоньери, на какие-то вещи, о которых Маргарет почти сразу забывала, но которые в момент приобретения казались жизненно необходимыми. Деньги Маргарет таяли на глазах.

– О! Знаю! – И она почувствовала себя очень изворотливой. – Можно продать старинный фарфор, серебро и все эти штучки, которых нам столько досталось от мисс Джулии. Мы ими все равно не пользуемся.

Но оказалось, что эта мысль пришла в голову Стюарту еще раньше. Запертая комната, где хранились столовые принадлежности, была пуста.

– Ну, значит, мебель, – решила Маргарет. – У нас ее раз в десять больше, чем может нам когда-нибудь понадобиться. – Она нашла выход и остановилась на этом, не зная, что делать дальше.

Зато Пегги, как всегда, знала:

– Она же и вправду старая, так ведь? Вот и продадим ее в антикварный магазин, помнишь, мы видели его на Кинг-стрит?

При мысли о том, что ей придется спросить хозяина лавки, не заинтересует ли его их мебель, Маргарет спасовала:

– Стюарт, пойди ты и спроси. Это бизнес, бизнесом должен заниматься мужчина. А мужчина у нас в семье теперь ты.

– Я тоже пойду, – настаивала Пегги. – Все помню у нас в семье только я.

Когда дверь в его магазин открыли, Джордж Бенджамен сидел у себя в задней комнате и читал Спинозу. Звон колокольчика прервал его отдых. Мистер Бенджамен выругался. Он-то считал, что запер входную дверь. Дело было летом, а летом никогда не увидишь стоящих покупателей. Богатые покупатели едут из Чарлстона во Флориду в октябре и возвращаются обратно в мае. Летом не путешествует никто. Он мог просто закрыть магазин, он бы так и сделал, но магазин служил ему убежищем от домашнего хаоса, от четырех детей и жены с ее частыми приемами, на которых дамы играли в карты.

Мистер Бенджамен надел ботинки и, хромая, пошел в торговое помещение. Стопы у него болели, в жару боль усиливалась. И кем бы ни оказался посетитель, прервавший его мирные штудии, никаких добрых чувств этот посетитель вызвать не мог. Мистер Бенджамен раздвинул занавеси на служебном входе и обвел зал сердитым взглядом.

Он увидел двоих детей.

– Это что еще за шутки! – прокричал он. – А ну, давайте отсюда.

Девочка выпрямилась, чтобы казаться как можно выше. Она была одета во все черное – от ботинок до ленты на черном соломенном канотье. Ее рыжие, морковного цвета косы были завязаны черными лентами.

– Добрый день, сэр, – очень громко произнесла она. – Меня зовут мисс Трэдд, а этот джентльмен – мистер Трэдд, мой брат. У нас имеется крайне выгодное предложение, и я не сомневаюсь, что вы нас выслушаете. Как видите, мы недавно пережили большую потерю, а людям в трауре шутить не свойственно.

– Дороти, я просто не знал, что делать, – рассказывал вечером мистер Бенджамен своей жене. – Конечно, фамилия Трэдд заставила меня отнестись к этой парочке с большим вниманием. А когда эта малявка сказала «Эшли Барони», меня обуяла жадность. Но оба были совсем дети, рыжие и веснушчатые. У нее косички как поросячьи хвостики, он – в коротких штанах. Я решил, что воспользоваться положением было бы некрасиво. – И мистер Бенджамен оглушительно расхохотался. – Что на меня нашло, не знаю, я, видно, просто ворон считал. Эта девчушка продала мне мебель, которую я в глаза не видел, за деньги, которые мне едва ли удалось бы содрать даже с самого зеленого туриста. А потом она заявила, что «окажет мне услугу, избавив меня от вон того круглого стола». Она прислала за ним повозку еще до того, как я успел снять ботинки. Я получил огромное удовольствие. Это была самая забавная сделка в моей жизни.

Стол установили в середине подвала, на месте пересечения двух широких холлов. Его столешницей был огромный, белого мрамора, круг футов восьми в диаметре, ее поддерживала тумба из темного ореха. В тени мраморной плиты дерево казалось черным. Когда Маргарет увидела этот стол на фоне черно-белого пола, она окончательно сдалась. Теперь все решения по отделке квартиры Пегги могла принимать самостоятельно.

Работники считали, что Маргарет слишком требовательна. Когда ими стала распоряжаться Пегги, они поняли, что до сих пор еще очень легко отделывались.

Четырнадцатого сентября дом был готов к заселению.

20

Гарден, одетая в новое платье, прощалась со своими друзьями в поселке. На Гарден было серое хлопчатобумажное платье с круглым белым воротником и белыми манжетами на длинных рукавах. От квадратной кокетки отходили длинные складки, аккуратно уложенные под черным поясом на бедрах. На девочке были черные чулки и башмачки с пуговицами сбоку. Для ребенка ее возраста это было вполне подходящее траурное платье. И в нем можно было ходить в школу. Гарден очень берегла платье – Занзи предупредила ее, что носить его придется долго.

Личико у Гарден сильно распухло. Она проплакала целую ночь. Но к утру она уже выплакала все слезы и теперь смогла взять себя в руки. Взрослые и старшие дети, так же как Гарден, вели себя сдержанно и с достоинством. Это было торжественное и печальное событие в жизни поселка. После того как Гарден попрощалась со всеми – кого-то обняла, а кому-то просто пожала руку, – Реба сказала, что девочке нужно еще кое-кого увидеть.

– Мамаша Пэнси хочет сказать тебе «до свидания», – объяснила Реба, понизив голос.

За те семь лет, которые Гарден провела в поселке, Пэнси ни разу не впустила ее к себе в дом. Даже теперь, прикованная к постели, Пэнси оставалась матриархом, она была правительницей негров из Барони. Ее слова были приказом, а приход к ней Гарден – кульминацией этого дня.

Девочка поняла, что произойдет нечто важное. Для Гарден мамаша Пэнси была легендой, ее окутывала тайна, и теперь покровы тайны должны были упасть. Гарден почувствовала себя очень взрослой. Оставив провожатых позади, она сделала последний шаг на ступеньку заветной хижины и открыла голубую дверь.

Лучи солнца, падавшие сквозь дверной проем, освещали комнату только до половины, ставни на окнах были закрыты. Гарден зажмурила глаза, потом широко раскрыла, чтобы поскорее привыкнуть к неожиданной темноте.

Масляная лампа коптила на столе возле огромной постели. Она освещала белоснежное постельное белье и белые как снег волосы иссохшей старухи, которая полусидела, откинувшись на большие белые подушки. Она была в белой ночной рубахе, шею обвивала нитка блестящих голубых бус.

Гарден сделала реверанс.

– Подойди сюда, детка. – Голос у Пэнси был надтреснутый, но все еще сильный. Она протянула руку, похожую на когтистую птичью лапу, от старости кожа у нее была пепельной.

Гарден приблизилась к постели. Своей детской ручонкой сжала сухую старушечью кисть.

– Мое старое сердце радуется, дитя, что ты уезжаешь отсюда. Трэддам здесь не место, никому из них. Я знаю, что у тебя на душе горе, но помни, что тебе сказала старая Пэнси. – Другой, свободной, рукой Пэнси сделала знак, отгоняющий злых духов. – Ты уйдешь от проклятия. Подними лампу, я хочу на тебя посмотреть. Я слушала тебя все эти годы. Как ты смеялась и пела. Я всегда хотела тебя увидеть.

Гарден послушно поднесла светильник к лицу.

Пэнси рассмеялась кудахтающим смехом.

– У тебя полголовы от ангела, полголовы от дьявола. По правде сказать, вид у тебя такой, что только глаза вытаращишь. Поставь ее на место.

Гарден бережно опустила лампу на стол.

– Спой, – приказала Пэнси. – Спой про потоп и про Ноя.

Гарден вдохнула поглубже. Она была напугана, она боялась мамаши Пэнси, ее цепкой сухой руки и непонятных слов. Ей было страшно, что она сейчас запоет и голос ее зазвучит так же хрипло, как у лежащей на постели старухи. Но нужно было попытаться спеть.