Возвращение в Чарлстон - Риплей Александра - Страница 108

– Элизабет. Она удивительный человек. Еще совсем молодой она потеряла мужа, и, чтобы вырастить детей, ей пришлось самой заниматься делами.

– Да, да. Все это я знаю. Я хочу знать, какая она сегодня. Довольна ли жизнью? Одинока ли? Хорошее ли у нее здоровье? Вышла ли она снова замуж? Она меня очень интересует – единственная соперница, которую я не смогла превзойти. – Мадемуазель Лемуан нетерпеливо щелкнула языком. – Не смотрите на меня так, – сказала она. – Думаете, если мы сейчас старые, так, значит, никогда и не были молодыми? Мы с ней ровесницы, Бесс и я. Ну, она, может быть, на год-два постарше, но это неважно. У нас был общий возлюбленный, очаровательный Гарри. Боже, как он был обаятелен! Я едва не потеряла голову. Естественно, он обожал меня. Но любил Бесс. Как бы мне хотелось познакомиться с ней… Пейте кофе, он слишком дорогой, чтобы выливать. – Мадемуазель Лемуан поднесла ко рту кружку.

Гарден послушно взялась за чашку. В голове у нее все шло кругом. Через край чашки на нее внимательно смотрели бледно-голубые глаза француженки.

– Вы уже приходите в себя? – спросила она, допив кофе. – Ну а теперь расскажите мне о Бесс. Так ее называл Гарри, и так буду называть я. Она довольна своей жизнью? Я желаю ей счастья.

Гарден постаралась представить себе жизнь тетушки Элизабет.

– Да, – ответила она, – думаю, она счастлива.

– Счастлива? А что это такое? Я спросила, довольна ли она жизнью. Вы, молодежь, меня раздражаете. Вы просто не знаете, что Бесс думает о своей жизни. Вы никогда не задумывались об этом. Ваша собственная жизнь и ваши желания – вот все, что вас интересует. Это несомненно и есть причина вашего несчастья.

– Но я не несчастлива!

– Конечно, несчастлива. И если вы не понимаете этого, значит, безнадежно глупы. На вас же это написано большими буквами.

– Как вы смеете так со мной разговаривать?

– Смею, потому что вы меня интересуете. Не потому, что вы интересны, а потому, что Бесс с благородным сердцем – ваша тетушка. Я уверена, что ваше несчастье огорчило бы ее. И ваша глупость тоже. Если позволите, я вам помогу. Ради нее.

В этой француженке что-то было. Возможно, ее невозмутимость, а может, неподражаемая самоуверенность.

– Как вы можете помочь? – спросила Гарден. Выцветшие глаза мадемуазель Лемуан взглянули в яркие юные глаза Гарден.

– Я могу помочь разобраться в происходящем. Расскажите мне о себе.

Непонятно почему, но Гарден поверила – необходимо сделать так, как сказала эта женщина. И она стала рассказывать. О Люсьене, о клинике, о «тяжелых временах» кокаина и беспорядочных связей; рассказала о Вики и ее домах; о Скае и его женщинах, аэропланах, азартных играх; она рассказала, каким Скай был вначале, о яхте, их шутках, своих страхах и попытках стать частью его мира; рассказала о том, что потеряла его.

Когда она умолкла, горло у нее болело, а во рту пересохло. Она дрожала и чувствовала себя измученной.

– Понятно, – сказала мадемуазель Лемуан. – И теперь, раз ваш муж вас больше не любит, вы решили убежать с другим мужчиной, который говорит, что любит.

– Он действительно любит меня. Я знаю.

– А что вы станете делать, когда он перестанет вас любить? Найдете другого? Снова начнете нюхать кокаин?

Гарден взмахнула руками, пытаясь защититься от слов француженки.

– Вы жестокая! – крикнула она.

– Я реалистка. Дитя мое, вы занимаетесь тем, что ищете себя в глазах другого человека. Искать себя надо в себе самой. Быстро отвечайте мне – чего вы хотите? – Она почти выкрикнула свой вопрос.

Гарден испугалась и ответила не задумываясь.

– Я хочу Ская, – сказала она. – Хочу иметь ребенка и свой дом.

– Ага, добропорядочная мещаночка. Превосходно. Сейчас поедим и можем начинать.

Гарден думала о неожиданно вырвавшихся у нее словах. Теперь, когда они были произнесены, она поняла, что это и есть глубочайшая истина ее души. И совершенно недостижимая, как бы она ни хотела этого.

– Что начинать? – равнодушно спросила она.

– Исполнять ваше желание.

– Никогда. Разве вы не слышали, что я сказала? Я надоела Скаю. Он меня не любит.

– Чепуха! Это легко можно исправить.

– В самом деле? Вы уверены? Но как?

– Терпение, терпение. Я уверена. Но нельзя же начинать на пустой желудок. Печень взбунтуется.

78

– Пока мы будем переваривать пищу, я расскажу вам о своей жизни, – сказала Элен Лемуан. – Это придаст вам уверенности.

Я родилась в Лионе – шестой ребенок и четвертая дочь в добропорядочной буржуазной семье. С самого начала было ясно, что у меня не будет приданого, а следовательно, и мужа. Предполагалось, что я стану монахиней, уеду в тот же монастырь, где училась в школе. К сожалению, у меня не было к этому призвания, и я сбежала в Париж. Куда же еще бежать? У меня было мало одежды, еще меньше денег, нужно было искать работу. Выбор оказался невелик. Шел восемьсот семьдесят пятый год, мне было пятнадцать лет. Я была хорошо образована, играла на пианино, шила, по-немецки и итальянски говорила почти как по-французски. Языки и определили мое будущее. Я шла по Елисейским Полям и услышала ужасную ругань. Одна женщина кричала на другую, а мужчина кричал на них обеих. Женщины были итальянки, мужчина – немец.

Я поняла это по его речи, потому что даже не посмотрела на него. Я глядела на женщин. Никогда в жизни я не видела таких. Одна из них, та, что сидела в экипаже, – я сказала, что мужчина и женщина сидели в открытом фаэтоне? – была в атласном платье с глубоким декольте и потрясающей шляпе, украшенной цветами и перьями. Она была усыпана бриллиантами, как ночное небо звездами. И что самое поразительное, у нее было накрашено лицо. Она била вторую женщину зонтиком по голове и кричала, что зонтик не тот.

Мое внимание привлекла другая женщина. Бедняжка была совсем не накрашена, без шляпы, а единственным украшением ей служило маленькое золотое распятие. Но ее платье, как мне показалось, было еще прекрасней, чем атлас дамы, сидевшей в экипаже. Это был синий муаровый шелк, с большим турнюром – такого легкомысленного покроя я в жизни не видела. В складках платья были пришиты малиново-розовые бархатные банты. О, как мне хотелось коснуться их! Они выглядели такими мягкими.

Несчастная с элегантными бантами была, разумеется, горничной красавицы в экипаже. Она принесла синий зонтик, а госпожа была одета в зеленое. И была, как и полагалось, тут же уволена.

Горничная, которая так одета! Как бы мне хотелось быть на ее месте! Я поспешила к джентльмену, которого эта публичная сцена привела в ярость, и быстро объяснила ему по-немецки причину скандала. Женщину в экипаже, сказала я, привела в отчаяние мысль, что ее вид может скомпрометировать его. Потом проскочила в открытую дверь дома за спиной горничной, нашла в холле зонтик нежнейшего лососевого цвета, выбежала на улицу и с реверансом протянула его владелице. Я попросила ее взять меня в горничные.

Моя хозяйка была одной из знаменитых кокоток. А кроме того, еще и актрисой, точнее, она появлялась на сцене «Фоли Бержер» в весьма скудном одеянии, но основным ее занятием было обольщать мужчин. У нее было множество любовников – богатых, щедрых. Иначе они просто переставали быть ее любовниками… Вы так удивленно смотрите! Полагаю, вы слышали о куртизанках?

Гарден не слышала. Она думала, мадемуазель Лемуан имеет в виду проституток.

– Диана де Пуатье… Мадам дю Барри… Жозефина де Богарне, ставшая императрицей Франции, – вряд ли можно назвать их проститутками. Великие куртизанки были звездами вроде ваших нынешних кинодив, только талантливее. Это было необходимо – они находились на сцене все время. И на публике, и, что еще труднее, наедине с мужчиной.

– Как звали вашу хозяйку?

– Ее звали Джульетта делла Ваччиа, но этим именем никогда не пользовались. Ее называли Ла Дивина, божественная. Она действительно была божественно красива и имела характер капризной и сердитой богини. И все же она была очень щедра. Это характерная черта знаменитых кокоток. На них обрушивается такой ливень подарков, что они расточительно тратят деньги и, в свою очередь, тоже раздают подарки направо и налево. Ла Дивина никогда не надевала платье больше одного раза. После этого оно переходило ко мне. Форменную одежду мне приходилось надевать, только когда я провожала джентльменов в ее комнаты или являлась на ее звонок, пока они были там.