Полное собрание стихотворений - Северянин Игорь Васильевич - Страница 229

2

Здесь побывал датчанин, немец, швед

И русский, звавший город Колыванью.

С военною знавались стены бранью,

Сменялись часто возгласы побед.

На всем почил веков замшелых след.

Все клонит мысль к почтенному преданью.

И, животворному отдав мечтанью

Свой дух, вдруг видишь то, чего уж нет:

По гулким улицам проходит прадед.

Вот на углу галантно он подсадит,

При отблеске туманном фонаря,

Жеманную красавицу в коляску.

А в бухте волны начинают пляску

И корабли встают на якоря.

Таллинн

12 декабря 1935

3

Здесь часто назначают rendez-vous,[62]

У памятника сгинувшей “Русалки”,

Где волны, что рассыпчаты и валки,

Плодотворят прибрежную траву.

Возводят взоры в неба синеву

Вакханизированные весталки.

Потом – уж не повинны ль в этом галки?-

Об этих встречах создают молву.

Молва бежит, охватывая Таллинн.

Не удивительно, что зло оставлен

Взор N., при виде ненавистной Z.,

Которой покупаются у Штуде

Разнообразных марципанов груды

И шьется у портнихи cre pe-georgette.[63]

Таллинн

18 декабря 1935

МЕДАЛЬОНЫ

АЛДАНОВ

Кого бы ни характеризовал,-

Будь то Разумовский иль Бетховен,-

Всегда изображаемый греховен,

И слабостей в нем всяческих завал.

Он ничего ни в ком не прозевал,

Как евнух, желчен и нахмуребровен.

Он людям в душах не простил часовен

Затем, что сам святыни не знавал…

Удушливых и ледяных пустынек

В нем безвоздушный воздух. Скрыт в нем циник,

Развенчивающий любой венец.

Тлетворное его прикосновенье

Губительно. Его грызет сомненье.

Он мудр, как может мудрым быть скопец.

Кишинев. 1 марта 1934

БАЛЬМОНТ

Коростеля владимирских полей

Жизнь обрядила пышностью павлиней.

Но помнить: нет родней грустянки синей

И севера нет ничего милей…

Он в юношеской песенке своей,

Подернутой в легчайший лунный иней,

Очаровательнее был, чем ныне

В разгульно-гулкой радуге огней.

Он тот поэт, который тусклым людям

Лученье дал, сказав: “Как Солнце, будем!”

И рифм душистых бросил вороха,

Кто всю страну стихийными стихами

Поверг к стопам в незримом глазу храме,

Воздвигнутом в честь Русского стиха.

Кишинев. 3 марта 1934

ВЕРТИНСКИЙ

Душистый дух бездушной духоты

Гнилой, фокстротной, пошлой, кокаинной.

Изобретя особый жанр кретинный,

Он смех низвел на степень смехоты.

От смеха надрывают животы

И слезы льют, смотря, как этот длинный

Делец и плут, певец любви перинной,

Жестикулирует из пустоты.

Все в мимике его красноречиво:

В ней глубина бездонного обрыва,

Куда летит Земля на всех парах.

Не знаю, как разнузданной Европе,

Рехнувшейся от крови и утопий,

Но этот клоун мне внушает страх.

Тойла. 1926 г.

А. Н. ИВАНОВ

“Страдание рождает Красоту”:

Перестрадав, стал дух его прекрасным.

Во всем земном – и тщетном и напрасном -

Нельзя считать напрасной лишь мечту.

Мечту и мысль. И я глубоко чту

Его за то, что мудрое со страстным

Он сочетал в себе, оставшись ясным,

И попытался оправдать тщету.

Я не из тех, кто пышными цветами,

Бродя меж полусгнившими крестами,

Бездушный разукрашивает труп.

И, вслушавщись в его живое слово,

Мне радостно почтить его живого,

“Фиалочкой” и – озареньем губ.

Кишинев. 18 февраля 1934 г.

ФЕЛИССА КРУУТ

Ты – женщина из Гамсуна: как в ней,

В тебе все просто и замысловато.

Неуловляемого аромата

Твой полон день, прекраснейший из дней.

Отбрасываемых тобой теней

Касаюсь целомудренно и свято.

Надломленная бурей, ты не смята,

И что твоей глубинности синей?

Ты – синенький и миленький подснежник -

Растешь, где мох, где шишки и валежник,

Цветок, порой поющий соловьем.

И я, ловя форель коротким спуском,

Любуюсь образцовым точным русским

Твоим, иноплеменка, языком.

Кишинев, 7 мая l934 г.

МЕРЕЖКОВСКИЙ

Судьба Европы – страшная судьба,

И суждена ей участь Атлантиды.

Ах, это вовсе не эфемериды,

И что – скептическая похвальба?

Мир не спасут ни книги, ни хлеба.

Все мантии истлеют, как хламиды.

Предрешено. Мертвящие флюиды

От мудрствующего исходят лба.

Философ прав, но как философ скучен.

И вот – я слышу серый скрип уключин

И вижу йодом пахнущий лиман,

Больным, быть может, нужный и полезный.

…А я любуюсь живописной бездной

И славлю обольстительный обман!

Кишинев, 9 марта 1934 г.

ЛЮБОВЬ СТОЛИЦА

Воистину – “Я красками бушую!”

Могла бы о себе она сказать.

Я в пеструю смотрю ее тетрадь

И удаль вижу русскую, большую…

Выискивая сторону смешную,

Старались перлов в ней не замечать

И наложили пошлости печать

На раковину хрупкую ушную…

И обожгли печатью звонкий слух,

А ведь она легка, как яблонь пух,

И красочностью ярче, чем Малявин!

О, если б бережнее отнестись,-

В какую вольный дух вознесся б высь,

И как разгульный стих ее был славен!

Кишинев. 1 марта 1934 г.

ШУЛЬГИН

В нем нечто фантастическое: в нем

Художник, патриот, герой и лирик,

Царизму гимн и воле панегирик,

И, осторожный, шутит он с огнем…

Он у руля – спокойно мы уснем.

Он на весах России та из гирек,

В которой благородство. В книгах вырек

Непререкаемое новым днем.

Его призванье – трудная охота.

От Дон Жуана и от Дон Кихота

В нем что-то есть. Неправедно гоним

Он соотечественниками теми,

Кто, не сумевши разобраться в теме,

Зрит ненависть к народностям иным.

Кишинев. 18 февраля 1934 г.

ХОДАСЕВИЧ

В счастливом домике, мещански мил,

Он резал из лирического ситца

Костюмчики, которые носиться

Могли сезон: дешевый ситец гнил.

За рубежом, однако, возомнил,

И некая в нем появилась прытца:

Венеру выстирать готов в корытце,

Став вожаком критических громил.

Он, видите ли, чистоту наводит

И гоголем – расчванившийся – ходит,

А то, Державиным себя держа,

Откапывает мумии и лику

Их курит фимиам, живущим в пику,

Затем, что зависть жжет его, как ржа.

Кишинев. 9 марта 1934 г.