Полное собрание стихотворений - Северянин Игорь Васильевич - Страница 198

НЕ ГОВОРИТЕ О КУЛЬТУРЕ

Пока нужны законы людям,

Не говорите о культуре.

Пока сосед грозит орудьем,

Не говорите о культуре.

Пока земля льет кровь людскую,

Не говорите о культуре.

Пока о братстве я тоскую,

Не говорите о культуре.

Пока есть “бедный” и “богатый”,

Не говорите о культуре.

Пока дворцы идут на хаты,

Не говорите о культуре.

Пока возможен в мире голод,

Не говорите о культуре.

Пока на группы мир расколот,

Не говорите о культуре.

Пока есть “иудей” и “эллин”,

Не говорите о культуре.

Пока смысл жизни обесцелен,

Не говорите о культуре.

Пока есть месть, вражда, погромы,

Не говорите о культуре.

Пока есть арестные домы,

Не говорите о культуре.

Пока нет равенства и братства,

Но есть запрет и есть цензура,

Пока возможно святотатство,

Культура ваша – не культура!

1928 г.

ЧЕМ ОНИ ЖИВУТ

Они живут политикой, раздорами и войнами,

Нарядами и картами, обжорством и питьем,

Интригами и сплетнями, заразными и гнойными,

Нахальством, злобой, завистью, развратом и нытьем.

Поэтов и мыслителей, художников не ведают,

Боятся, презирают их и трутнями зовут.

Зато потомство делают, трудясь над ним, как следует,

И убежденно думают, что с пользою живут!..

1928 г.

ЖАЖДУЩИЕ ВОЙН

Культурный зверь на двух ногах -

Я утверждаю – жаждет крови:

Ему в войне открыты нови

Разбогатиться на скорбях…

Убив, ограбить мертвеца -

Пленяющая ум возможность…

Итак, да здравствует безбожность

И беззастенчивость лица!

Растлить девицу на войне -

Не преступленье, а геройство.

Так зверь, войны постигший свойство,

Не просто зверь, а зверь вдвойне.

В слюнявой жажде грабежа,

От нетерпения дрожа,

Двуногий зверь стремится в битву…

Прими, о Бог, мою молитву,

Святую скорбь мою пойми:

Не называй зверей людьми!..

1923 г.

ПРИВИЛЕГИЯ КУЛЬТУРЫ

Пусть привилегией культуры

Пребудут впредь все кутежи…

Пусть дураки и с ними дуры

Утонут в море пьяной лжи.

Пусть в диком пьянстве и разврате

Найдут себе купельный жбан

Цивилизованные рати

Леса клеймящих горожан.

Пусть сохлый, чахлый мозг иссушат

Вконец в усладах городских,

Пусть городом себя задушат -

Презренные! Что мне до них!

До революции великой,

Во время, после и всегда -

Они живут толпой безликой,

Они живут ордою дикой

Без святости и без стыда.

Я объявил войну культуре,

И городу, и кабаку.

Я ухожу в свои лазури,

В свою священную тоску.

О перевоспитаньи мира,

О перелюденьи людей

Бряцай, бичующая лира!

Растрелься, вешний соловей!

Я ухожу в Природу удить

И, удя, мыслить с торжеством,

Людей мечтая перелюдить,

Земным их сделав божеством!

1923 г.

БУДЬ СПРАВЕДЛИВ!

Мир с каждым днем живет убоже,

Культура с каждым днем гнилей.

К тебе взываю я, о Боже:

Своих избранников жалей!

Всеудушающие газы

Живому уготовил зверь.

Клеймом карающей проказы

Ты порази его теперь!

Пусть уничтожит зверь двуногий

Себе подобного, но тех,

Кто с ним не на одной дороге,

Кто создан для иных утех,

Того, Великий Бог, помилуй,

В нем зверское очеловечь,

И, растворясь в природе милой,

Он станет каждый лист беречь.

1923 г.

ОСЕННИЙ РЕЙС

1

Мечты о дальнем чуждом юге…

Прощай, осенний ряд щетин:

Под музыку уходит “Rugen”

Из бухты ревельской в Штеттин.

Живем мы в опытовом веке,

В переоценочном, и вот -

Взамен кабин, на zwischen-deck'e

Дано нам плыть по глади вод…

Пусть в первом классе спекулянты,

Пусть эмигранты во втором,-

Для нас же места нет: таланты

Пусть в трюме грязном и сыром…

На наше счастье лейтенанты

Под старость любят строить дом,

Меняя шаткую стихию

На неподвижный материк,-

И вот за взятку я проник

В отдельную каюту, Тию

Щебечет, как веселый чиж

И кувыркается, как мышь…

Она довольна и иронит:

“Мы – как банкиры, как дельцы,

Почтеннейшие подлецы…

Скажи, нас здесь никто не тронет?”

Я твердо отвечаю: “Нет”,

И мы, смеясь, идем в буфет.

Садимся к столику и в карту

Мы погружаем аппетит.

В мечтах скользят сквозь дымку Tartu

И Tal1inn с Rakvere. Петит

Под аппетитным прейс-курантом

Смущает что-то нас: “В буфет

Вступая, предъявлять билет”.

В переговоры с лейтенантом

Вступаю я опять, и нам

В каюту есть дают: скотам

И zwischen-deck'цам к спекулянтам

Вход воспрещен: ведь люди там,

А мы лишь выползки из трюма…

На море смотрим мы угрюмо,

Сосредоточенно жуем,

Вдруг разражаясь иронизой

Над веком, денежным подлизой,

И символически плюем

В лицо разнузданного века,

Оскотившего человека!..

2

Октябрьский полдень. Полный штиль.

При двадцатиузловом ходе

Плывем на белом пароходе.

Направо Готланд. Острый шпиль

Над старой киркой. Крылья мельниц

И Висби, Висби вдалеке!..

По палубе несется кельнер

С бутылкой Rheingold'a в руке.

За пароходом вьются чайки,

Ловя бросаемый им хлеб,

И некоторые всезнайки

Уж знают (хоть узнать им где б?),

Что “гений Игорь-Северянин,

В Штеттин плывущий, нa борту”.

Все смотрят: где он? Вот крестьянин,

Вот финн с сигарою во рту,

Вот златозубая банкирша,

Что с вершей смешивает виршу,

Вот клетчатый и бритый бритт.

Где я – никто не говорит,

А только ищет. Я же в куртке

Своей рыбачьей, воротник

Подняв, стремлю чрез борт окурки,

Обдумывая свой дневник.

Луч солнца матово-опалов,

И дым из труб, что льнет к волне,

На фоне солнца, в пелене

Из бронзы. “RЬ gen” без причалов

Идет на Сванемюнде. В шесть

Утра войдем мы в Одер: есть

Еще нам время для прогулок

По палубам. Как дико гулок

Басящий “RЬ gen”'a гудок!

Лунеет ночь. За дальним Висби

Темнеет берега клочок:

Уж не Миррэлия ль? Ах, в высь бы

Подняться чайкой – обозреть

Окрестности: так грустно ведь

Без сказочной страны на свете!..

Вот шведы расставляют сети.

Повисли шлюпок паруса.

Я различаю голоса.

Лунеет ночь. И на востоке

Броженье света и теней.

И ночь почти уж на истеке.

Жена устала. Нежно к ней

Я обращаюсь, и в каюту

Уходим мы, спустя минуту.