Полное собрание стихотворений - Северянин Игорь Васильевич - Страница 159

13

Роман наш длился две недели,

И был поэмой наш роман.

Дни соловьями нам пропели,

Но вот сигнал разлуке дан:

Другая женщина, с которой

Я прижил девочку, в мольбе

К ногам склонилась. О тебе,

Своей грузинке грустновзорой,

Я помнил свято, но она,

Изменой так потрясена

Моей была и так молила

Ее с ребенком не бросать,

Что я сбежал – и это было!-

В лесную глушь, а там, опять

Опомнясь, звал тебя, страдая,

Но покорил, но превозмог

Свою любовь к тебе: у ног

Моих она, немолодая,

В печали билась головой…

Я прожил лето сам не свой,

Запоем пил, забыл знакомых

И чуть не одичал совсем,-

В тяжелых пьяных полудремах

Все повторял: “Зачем? Зачем?”

Моя Гризельда! ты, белоза!

Ты слышишь вопль и пальцев хруст?

Тебе, былая небылоза,

Колокола собора чувств.

ЧАСТЬ II

1

Погода или Теккерей,

Чей том читал я на диване,

Но серый день еще серей

Стал к вечеру, и в свежей ране

Моей потери, несмотря

На тлен отлетенного лета,

Боль тихо теребит заря,

Исполненная арбалета

Свиданий нежных на заре

С моею призрачной грузинкой,

Растаявшей живой снежинкой

Весенних яблонь. В сентябре

Меня вы застаете с книгой,

И на предложенное: “Двигай!”-

Рассеяв прошлого туман,

Охотно двигаю роман.

Звонок. Шаги. Стук в дверь. “Войдите!”-

И входит девушка. Вуаль

Подняв, очей своих эмаль

Вливает мне в глаза, и нити

Зеленобронзовых волос

Капризно тянутся из кос.

Передает букет гвоздики

Мне в руки, молча и бледна,

Ее глаза смелы и дики:

“Я Сонечка Амардина”.-

Я вспомнил Минск, концерт, эстраду,

Аплодисментов плесткий гул,

И, смутную познав отраду,

Я нежно на нее взглянул.

“Вы помните?”– “О да, я помню…”

“И Вы хотите?”– “Да, xoчy…”

И мы в любовь, как в гр золомню,

Летим, подвластные лучу

Необъяснимого влеченья

И, может быть, предназначенья

Повелевающей судьбы,

Ее покорные рабы.

И если это все не сразу,

С двуразия наверняка:

Перебивает фраза фразу,

И в руку просится рука,

И губ так жадно ищут губы,

Глаза вливаются в глаза…

…Ах, все поэты – Сологубы,

Для девы с именем “Гроза”!..

– “Бежим, поэт мой, на утесы!

Над бездной станем, отдадим

Себя себе и под откосы,

В момент слиянья, полетим…”-

Не в этом ли четверостишьи

Вся сущность Сонкиных речей,

Ее громокипящей тиши,

Ее целующих очей,

Смотрящих в душу поцелуев,

Что мотыльчат, мечту балуя…

Она ко мне по вечерам

Ходила чуть не ежедневно.

Ее любовь была напевна

И уподоблена коврам

Текинским – по своим узорам…

Я влекся к ароматным взорам,

К благоухающим устам;

И вся она, блондинка Сонка

С душою взрослого ребенка -

Сплошной живящий фимиам.

Но вот настали дни каникул,

И все курсистки по домам.

Так я Гризельды не отмыкал,

Как принял Сонку в грезный храм.

2

Селим Буян, поэт Симферо,

Решил устроить торжество:

Он пригласил на Рождество

Меня, в поэзии эс-эра,

А Игорь, в очередь свою,

С улыбкой исхитро-бесовской

Собрал искусников семью:

Бурлюк, Игнатьев, Маяковский.

Игнатьев должен был доклад

Прочесть о новом направленье,

А мы – стихи, и в заключенье

Буян решил свой мармелад

Дать на десерт: “лирионетты”

И “баркароллы”, как стихи

Свои он называл: лихи

Провинциальные поэты…

Все вместе взятое звалось

“Олимпиадой футуризма”.

Хотя Буян был безголос,

Но в нем немало героизма:

Напудренный и завитой,

Сконфуженный и прыщеватый,

Во фраке с лентой голубой

Вокруг жилета, точно ватой

Подбитый весь, “изящный” шаг

Выделывал по тренировке

И выходил медвежьи-ловкий,

За свой муаровый кушак

Держась кокетно левой ручкой,

А в правой он имел платок,

Обмакивая им роток,

Весь истомлен поэзной взбучкой…

Такие типы, как Буян,

Который голос свой осипил,

Идеей славы обуян,

Типичный тип, и я отипил

Его, как типовой баян.

Все знают, как Давид Давидыч

Читает: выкриком, в лорнет

Смотря на публику, и нет

Смешного в гамме этих выдач

Голосовых; в энтузиазм

Бурлюк приводит зал. И злобно,

Чеканно и громоподобно,

Весь мощь, спокойно и без спазм

Нервических, по залу хлещет

Бас Маяковского. Как я

Стихи читаю, знает точно

Аудитория моя:

Кристально, солнечно, проточно.

3

Стремясь на юг, заехал на день

За Маяковским я в Москву,

Мечтая с ним о винограде

Над Черным морем. Я зову

Его поехать на ночь к “Зону”;

Нас провожает “Мезонин

Поэзии”, и по газону

Его садов, пружа резин

Круги, несется лимузин.

За ним спешат на дутых шинах

С огнем оглобель лихачи:

То едут, грезя о кувшинах

С бордоским, наши смехачи:

Сам Велимир зелено-тощий,-

Жизнь мощная, живые мощи,-

И тот, кто за нос зло водим.

Чужими музами, галантный,

Сам как “флакон экстравагантный”,

Наш Габриэлевич Вадим…

Затем Якулов и Лентулов,

Виновники в искусстве гулов,

Талантливая молодежь,

Милей которой не найдешь…

4

Ночь, день, вторая ночь, и к утру

Дня третьего – пред нами Крым.

Свои прыщи запрятав в пудру

И тщательно устроив грим,

В бобровой шубе, в пышной шапке,

Селим Буян берет в “охапки”

Нас с Маяковским. Мы к нему

В санях несемся. Горожане

Гадают: “Знатные волжане -

Купцы, должно быть…” Потому

Мы смотрим на прохожих важно,

В санях разбросясь авантажно.

Но вскоре Симферополь вестью

Животрепещущей объят:

Участники “Олимпиад”

Уже приехали. И честью

Считает житель, если взгляд

Футуристический уловит…

Но что же нам. Буян готовит?

Саженных тысячи афиш

Твердят упорно шрифтом жирным

О происшествии всемирном:

О нашем вечере. И шиш

Зажав в кармане, мой Володя

Смеется едко, “нео-модя”…

“А где ж Игнатьев и Бурлюк?”-

Спросил Буян, платком махая.

“Судьба их, знаете, лихая,

Они упали через люк…”-

“Какой? Куда? Да говорите ж!”-

Вскричал взволнованный Селим.

“Они упали в город Китеж”,-

Мы сокрушенно говорим.

“Что значит Китеж?…”– он растерян,

Он обеспудрился, дрожа.

“Я просто вру, как сивый мерин”,-

Сказал Володя, без ножа

Селима бедного зарезав…

Он лишь тогда пришел в себя

И, захихикав из “поэзов”,

Вдруг забаранил “бе” и “бя”.