Полное собрание стихотворений - Северянин Игорь Васильевич - Страница 123

СЕКСТИНА Х

Мне кажется, что сердце биандрии,

Идейной биандрии – виноград.

Она стремится в зной Александрии,

Лед Мурмана в него вместиться рад.

Ему отраден запах малярии,

Ему набатны оргии трибад.

Влиянье винограда на трибад,

Как и на сердце пламной биандрии,

Утонченней миазмов малярии.

Да, в их телах блуждает виноград,

Он опьянять безумствующих рад

Экваторьяльностью Александрии.

Причин немало, что в Александрии

Гораздо больше чувственных трибад,

Чем в Швеции: способствовать им рад

Там самый воздух. Но для биандрии

И выльденный шипучий виноград

На севере – намек о малярии…

В Батуме – там, где царство малярии,

Гордятся пальмы, как в Александрии,

У рощ лимонных вьется виноград,

Зовя к себе мечтания трибад.

Он, родственный инстинктам биандрии,

Припасть к коленям, льнущим к страсти, рад.

О, как турист бывает ярко рад,

Когда ему удастся малярии

Избегнуть, или в зной Александрии

Умерить льдяным взором биандрии

Кокетливой, иль в хохоте трибад

Пить дышущий поляром виноград…

Не для мужчин трибадный виноград, -

Его вкусив, не очень будешь рад:

В нем смех издевкой девственных трибад…

Страшись и биандрийной малярии,

То веющей огнем Александрии,

То – холодом распутной биандрии…

ЛЭ III

Покаран мир за тягостные вины

Свои ужаснейшей из катастроф:

В крови людской цветущие долины,

Орудий шторм и груды мертвецов,

Развал культуры, грозный крах науки,

Искусство в угнетеньи, слезы, муки,

Царь Голод и процессии гробов.

Царь Голод и процессии гробов,

Пир хамов и тяжелые кончины,

И притесненье солнечных умов,

И танки, и ньюпор, и цеппелины,

И дьявол, учредивший фирму Крупп,

Испанская болезнь, холера, круп -

Все бедствия, притом не без причины…

Все бедствия, притом не без причины:

От деяний, от мыслей и от слов.

Еще порхают ножки балерины,

Еще не смолкли ветерки стихов,

Еще звучат цветения сонат,

Еще воркуют сладко адвокаты,-

А мир приять конец уже готов.

Да, мир приять конец уже готов

В когтях нечеловеческой кручины,

Пред судным ликом массовых голгоф

И пред разверстой пропастью трясины.

Но жизнь жива, и значит – будет жив

И грешный мир – весь трепет, весь порыв!

Он будет жить, взнесенный на вершины!

Он будет жить, взнесенный на вершины,

В благоуханном шелесте дубров,

В сияньи солнца, в звуках мандолины,

В протяжном гуде северных ветров,

В любви сердец, в изнежии малины,

В симфониях и в меди четких строф.

Мир исполин – бессмертны исполины!

Мир исполин, – бессмертны исполины!

Он будет до скончания вдов

Самим собой: тенеты паутины

Ему не страшны – богу из богов!

Да здравствует вовек величье мира!

Да славит мир восторженная лира!

Да будет мир и радостен, и нов!

Да будет мир и радостен, и нов!

Греми, оркестр! Цветите, апельсины!

Пылай, костер! Я слышу жизни зов!

Перед глазами – чарные картины,

И дали веют свежестью морской.

Но помни впредь, безбожный род людской:

Покаран мир за тягостные вины.

Покаран мир за тягостные вины:

Царь Голод и процессии гробов -

Все бедствия, притом не без причины,

И мир приять конец уже готов,

Но будет жить, взнесенный на вершины,

Мир исполин, – бессмертны исполины!

Да будет мир и радостен, и нов!

ЛЭ IV

Нет табаку, нет хлеба, нет вина, -

Так что же есть тогда на этом свете?!

Чье нераденье, леность, чья вина

Поймали нас в невидимые сети?

Надолго ль это? близок ли исход?

Как будет реагировать народ? -

Вопросы, что тоскуют об ответе.

Вопросы, что тоскуют об ответе,

И даль, что за туманом не видна…

Не знаю, как в народе, но в поэте

Вздрожала раздраженная струна:

Цари водили войны из-за злата,

Губя народ, а нам теперь расплата

За их проступки мстительно дана?!

За их проступки мстительно дана

Нам эта жизнь лишь с грезой о кларете…

А мы молчим, хотя и нам ясна

Вся низость их, и ропщем, точно дети…

Но где же возмущенье? где протест?

И отчего несем мы чуждый крест

Ни день, ни год – а несколько столетий?!

Ни день, ни год, а несколько столетий

Мы спины гнем. Но близкая волна

Сиянья наших мыслей, – тут ни плети,

Ни аресты, ни пытка, что страшна

Лишь малодушным, больше не помогут:

Мы уничтожим произвола догмат, -

Нам молодость; смерть старым суждена.

Нам молодость. Смерть старым суждена.

Художник на холсте, поэт в сонете,

В кантате композитор, кем звучна

Искусства гамма, репортер в газете,

Солдат в походе – все, кому нежна

Такая мысль, докажут пусть все эти

Свою любовь к издельям из зерна.

Свою любовь к издельям из зерна

Докажет пусть Зизи в кабриолете:

Она всем угнетаемым верна,

Так пусть найдет кинжальчик на колете

И бросит на подмогу бедняку,

Чтоб он убил в душе своей тоску

И радость в новом утвердил завете.

Так радость в новом утвердил завете

И стар, и мал: муж, отрок и жена.

Пусть в опере, и в драме, и в балете

Свобода будет впредь закреплена:

Пускай искусство воспоет свободу,

И следующий вопль наш канет в воду:

“Нет табаку, нет хлеба, нет вина!”

Нет табаку, нет хлеба, нет вина -

Вопросы, что тоскуют об ответе.

За “их” поступки мстительно дана,-

Ни день, ни год, а целый ряд столетий, -

Нам молодость. Смерть старым суждена!

Свою любовь к издельям из зерна

Пусть радость в новом утвердит завете.

ЛЭ V

Они придут – ни эти и не те,

Те, что живут теперь и прежде жили,

А новые, кто предан Чистоте,

С лазурью в каждой вене, в каждой жиле.

Безвраждные, не знающие смут,

Незлобиво-прекрасные, – придут,

Чтоб мы при них глаза свои смежили.

Чтоб мы при них глаза свои смежили

И отошли, погрязшие в тщете,

В свой смертный сон, чтоб больше не вражили

В уродстве, зле, грязи и нищете.

Мы им уступим место на планете,

И наши торжествующие дети

Возгрянут гимн добру и красоте.

Возгрянут гимн добру и красоте,

Зло победят единодушно или

Не будут вовсе жить, в своей мечте

Узревшие лазоревые были.

Пленительным и легким станет труд,

Все лучшее себе они возьмут

И забожат, как деды не божили.

И забожат, как деды не божили,

Грядущие, со взором, к высоте

Направленным, с которым подружили

Луна и звезды в светлой темноте.

Они отвергнут спецное гурманство,

Они воздвигнут культ вегетарьянства

И будут жить в священной простоте.

И будут жить в священной простоте,

Служа не зверской, дерзкой, мерзкой силе;

А духу своему, петь о Христе,

О том, как мы Исуса поносили

В своей бесчеловечной пустоте,

Петь о Его расхолмленной могиле,

Петь о Христовом подвижном кресте.

Петь о Христовом подвижном кресте

Могли б и мы, пока еще мы были

Безгрешными, пока на животе

Не ползали и не глотали пыли.

Но нет: мы тьме сиянье предпочли,

Погрязли в злобной тине и пыли,

О том, кем быть могли, мы позабыли.

О том, кем быть могли, мы позабыли,

Предавшись сладострастью, клевете

И всем земным грехам, – мы утаили

В себе наш дух, в своей неправоте.

Пусть нас, разнузданных, без устрашенья,

Простить за деянья и прегрешенья

Они придут – ни эти и не те.

Они придут – не эти и не те,