Ночной поезд - Вуд Барбара - Страница 43

– Что вы хотите? – спокойно спросил он на немецком. Шмидт удивился и оказался недоволен тем, что ответ последовал на столь же естественном и четком немецком. Он старался прибегать к еще одному тактическому приему – заставлять жертву спотыкаться и заикаться на языке, с которым тот был не очень знаком. Но этот хитрый старый поляк говорил на немецком, как на родном.

– Я пришел просить разрешения, герр гауптман, на поездку…

– Герр гауптштурмфюрер, – поправил Дитер таившим угрозу тоном.

– Да, герр гауптштурмфюрер. Я пришел просить разрешение на поездку в Варшаву в следующем месяце.

– С какой целью?

Фетровая шляпа в руках старика, которая три часа назад выглядела прилично, сейчас превратилась в берет. Шишковатые пальцы с коричневыми пятнами мяли фетр, словно это было тесто.

– Мне предстоит получить награду…

– За научную работу!

– Да, да, герр гауптштурмфюрер! – Он достал из кармана потрепанный конверт и аккуратно положил его на стол.

Дитер Шмидт холодно посмотрел на него. Старик тут же подошел, открыл конверт и разложил на столе несколько открыток и дипломов.

– Я профессор Корзонковский, – быстро заговорил он. – Я раньше преподавал химию в гимназии, и в следующем месяце мне в Варшаве должны вручить награду. Я бы хотел попросить у вас разрешение на поездку.

– Награда?

– За отличное преподавание. – Профессор покраснел. – Многие из моих учеников добились успеха, став докторами, профессорами, инженерами и… ну… – Он раскраснелся еще больше. – Академическое сообщество хотело бы оказать мне честь в Варшаве. Ради этого я работаю всю свою жизнь, ради такого достижения. Наконец-то я получил признание… – Голос Корзонковского осекся под взглядом холодных глаз Шмидта.

– Понимаю. – Шмидт ритмично барабанил пальцами по столу, не спуская пристального взгляда со старика. В это мгновение он напоминал стального робота, производившего расчеты в уме. Наконец он сказал: – Не вижу препятствий для вашей поездки. Вас будут поздравлять.

Плечи Корзонковского опустились, будто из него вышел весь воздух.

– Спасибо, герр гауптштурмфюрер, – выдохнул он.

– Вы прожили весьма плодотворную жизнь. Я дам вам разрешение на поездку. – Шмидт встал, продолжая смотреть на старика без тени улыбки на лице. – Такое следует отметить. Вы очень одаренный человек, передающий знания, чтобы принести пользу вашей стране. Это действительно заслуживает награды. – Рука Шмидта опустилась на верхний ящик и чуть выдвинула его. – Скажите мне, профессор, вы любите шоколад?

Старик очень удивился, он совсем растерялся.

– Как вы сказали? Да-да, я люблю шоколад.

– Его ведь так трудно достать, правда? Хотите плитку? – Рука Шмидта достала картонную коробку, обернутую яркой бумагой. – Он из Голландии. Молочный шоколад с миндалем.

Лицо старика расплылось в улыбке.

– Как вы любезны, герр гауптштурмфюрер!

– А теперь закройте глаза и откройте рот. Вы скажете, понравился ли вам шоколад.

Старый профессор стоял перед комендантом гестапо, опустив руки по швам, и открыл рот, как птенец, которому в клюв вот-вот положат червяка. Дитер Шмидт спокойно взял «Люгер Р.08», направил дуло в рот старика и вышиб тому мозги.

Она застала Шукальского сидящим за столом, он держал в руке лист бумаги.

– Мария, у нас плохие новости. Два дня назад доктора Заянчковского забрали в гестапо.

– Не может быть! – Она опустилась на стул с бамбуковой спинкой и сложила руки на коленях. В резком послеполуденном свете она заметила, что Ян выглядел старше своих тридцати лет.

– Они увезли его ночью, – сказал он, – и члены его семьи с тех пор ничего не слышали о нем. Да они и не надеются услышать.

Пожилой человек, непритязательный и скромный в жизни, Людвиг Заянчковский жил в маленькой деревушке почти у самой развилки рек Висла и Сан. Он отвечал за разрозненные деревни в долине Вислы и выполнял свой долг с любовью профессионала почти тридцать лет. Теперь он находился в руках гестапо.

– Но почему? – Мария знала доктора Заянчковского как коллегу по профессии; она не раз работала с ним в хирургическом отделении и в его районе.

– Почему? – переспросил Шукальский. – В гестапо утверждают, что он пытался собрать и распространить информацию о концентрационных лагерях.

– Ян, он занимался этим?

– Не знаю. Людвиг всегда говорил откровенно. Думаю, что если он узнал об Аушвице и Треблинке, то поднял шум. Бедный старый глупец!

– И что теперь?

– Не знаю. Человек, принесший мне это известие, говорит, будто слышал, как гестаповец сказал Людвигу, что если его так интересуют концентрационные лагеря, то у него появится возможность отправиться туда и самому все увидеть.

– О боже мой…

– Полагаю, вы слышали о старом профессоре Корзонковском. Он когда-то преподавал химию в гимназии. Видно, он вчера отправился к Шмидту с просьбой разрешить ему съездить в Варшаву.

– И?

– Он не вернулся.

– Ян! Такое впечатление, будто Дитер Шмидт подталкивает нас к восстанию, чтобы у него был повод уничтожить всех.

Шукальский угрюмо покачал головой.

– Ян, и еще одно. Как раз этого я не понимаю. Дитер Шмидт ненавидит вас больше, чем всех других, но не трогает. Почему он не арестовал вас, не унизил, не казнил? Вы же знаете, как ему того хотелось бы.

– Думаю, это объясняется тем, что я ему нужен. – У Шукальского вырвался сухой смешок. – Это довольно интересный парадокс. Он жаждет устранить меня, и тем не менее я ему здесь нужен.

– Как это понять?

– Все просто: я тот врач, который всегда под рукой. Возможно, Шмидт животное, но он не так глуп, чтобы лишить себя и свою маленькую армию медицинской помощи. Во всей округе, Мария, мы с вами представляем единственную доступную медицинскую помощь, если не считать военных врачей.

– Значит, он не представляет для вас угрозы.

– К сожалению, это не так. Если воспользоваться уродливым мышлением Шмидта, то можно сказать, что я та собака, которая сторожит двор. Быть может, жалкая и нелюбимая собака, но такая, от которой домочадцы по крайней мере могут чувствовать себя в безопасности. Однако, – Шукальский поднял один палец, – стоит лишь раз укусить хозяина, как тот тут же избавится от нее. Кажется, Шмидт даже надеется, что я однажды совершу оплошность и тогда он сможет затянуть на моей шее петлю. Рядом со мной будут стоять моя жена и сын.

Мария вздрогнула и, к удивлению Яна, взяла его руку и посмотрела ему прямо в глаза.

– Все это какой-то кошмар, – тихо сказала она. – И нет возможности остановить его.

– Согласен, но есть способ облегчить нашу участь, и как раз этим мы и займемся. Распространим эпидемию. Однако сейчас нам придется довольствоваться другим.

– Что это?

– Надо прикрыть территорию Заянчковского. Это большой край, где разрозненно живут много людей, в горах и у гор имеются обжитые места. Им потребуется медицинский уход.

– Ян, нам не удастся охватить всю территорию.

– Надо будет попробовать. И в то же время применить протеиновую терапию.

Она приподняла брови.

– Вы хотите распространить эпидемию так далеко? Шукальский криво усмехнулся.

– А почему бы и нет? Вполне разумно допустить, что болезнь дойдет и до тех мест. По-моему, чем шире территория карантина, тем лучше.

– Конечно, вы правы. Теперь самый раз заняться этим, пока зима еще в разгаре. Чиновники, отвечающие за общественное здравоохранение, поверят нам еще больше, если мы распространим эпидемию зимой, когда заразные болезни путешествуют быстрее всего.

– Хотелось бы думать, что нам удастся извлечь пользу из ареста доктора Заянчковского. Если бы его не забрали, нам не подвернулась бы возможность расширить масштабы эпидемии. Теперь же мы именно так и поступим. Легче перенести его арест, если думать, что он помог осуществить наш план.

Оба какое-то время сидели молча, наблюдая за частичками пыли, которые плавали в проникавших через окно золотистых лучах солнца, и позволили себе такую роскошь, как держаться за руки. Вдруг Ян отпустил ее руку и нарушил молчание.