Я, грек Зорба (Невероятные похождения Алексиса Зорбаса) - Казандзакис Никос - Страница 46

— Скажи-ка, что это за типы, — сказал Зорба с отвращением. — Ни мужчины, ни бабы, мулы какие-то! Черт возьми! Да пусть они повесятся! Мой товарищ тоже подставил голову под холодную струю и засмеялся.

— Тьфу! Пусть они все повесятся! — повторил он. — У них внутри сидит дьявол. Одному нужна жена, другому проститутка, третьему деньги, четвертому газеты… толпа дураков! Почему они не спустятся к людям, чтобы насытиться всем этим и прочистить себе мозги! Он закурил сигарету и уселся на скамью под цветущим апельсиновым деревом.

— Знаешь, что я делаю, когда чего-нибудь очень хочу? Я нажираюсь до отвращения, чтобы покончить с этим и больше не думать. А если думать, то испытывая при этом тошноту. Когда я был подростком, я безумно любил вишни. Денег у меня было тогда не так много, и я мог покупать только понемножку. Съев, мне хотелось еще. День и ночь я думал только о вишнях, исходил слюной, чистое наказание! Однажды я разозлился или мне стало очень стыдно, точно не помню! Мне показалось, что вишни делают со мной, что хотят, я становлюсь просто смешным. Как же я тогда поступил? Поднявшись среди ночи и украдкой обшарив карманы своего отца, я нашел серебряный меджиди. Я его стащил и рано утром пошел к зеленщику. Купив у него целую корзину вишен, устроился в канаве и начал есть. Я их ел до тех пор, пока не раздулся. В конце концов у меня заболел живот и меня стошнило. Меня рвало и рвало, хозяин, и с того дня с вишнями было покончено. Не могу их видеть даже нарисованными. Я стал свободен. Я смотрел на них и говорил: плевать мне на вас! Позже то же самое проделано с вином и табаком. Я продолжаю пить и курить, но когда захочу, гоп! И конец. Я больше не подчиняюсь страстям. Касаемо родных мест — то же самое. Когда у меня бывала к ним тяга, я набивал себя ими вот до сих пор, меня рвало, и я избавлялся.

— А как насчет женщин? — спросил я.

— И до них, потаскух, очередь дойдет, придет их час! Но, наверное, когда мне будет семьдесят лет.

Он чуть подумал, видимо, ему показалось мало.

— Восемьдесят, — поправился Зорба. — Если тебе, хозяин, это кажется смешным, смейся! Только так мужчина может стать свободным, слушай внимательно, что я тебе говорю, только так он может освободиться: напичкав себя всем этим выше головы и не строя из себя аскета. Как же еще избавиться от дьявола, если сам не станешь дьяволом в квадрате? Во дворе появился запыхавшийся Дометиос, за ним следом светловолосый молодой монах.

— Прямо разгневанный ангел, — прошептал Зорба, восхищаясь его дикостью и юношеской грацией. Они подошли к каменной лестнице, которая вела к верхним кельям. Дометиос обернулся, посмотрел на монашка и что-то ему сказал. Монашек покачал головой, словно отказывался, но тотчас покорно склонил голову. Затем обнял старика за талию, и они медленно поднялись по лестнице.

— Ты видишь? — спросил Зорба. — Тебе понятно? Содом и Гоморра! Два монаха высунули носы, перемигнулись и, пошептавшись, громко засмеялись.

— Сколько злости! — ворчал Зорба. — Ворон ворону глаз не выклюет, а вот монахи готовы. Посмотри-ка, как они одна другую подкусывают.

— Один другого, — сказал я, смеясь.

— Тут, старина, нет разницы, лучше не ломай себе голову! Вот ослы, скажу тебе, хозяин! Ты можешь говорить в зависимости от настроения, Габриэль или Габриэлла, Дометиос или Дометия. Пойдем-ка отсюда, хозяин, быстренько подпишем бумаги и уберемся. Здесь, могу поклясться, кончишь тем, что почувствуешь отвращение и к мужчинам, и к женщинам.

Он понизил голос:

— У меня созрел план… — сказал он.

— Опять какая-нибудь придурь, Зорба. Ты полагаешь, что нужно еще что-то сделать? Ладно, говори о своем плане. Зорба пожал плечами.

— Как тебе сказать, хозяин! Ты, не в обиду тебе будет сказано, честный малый, ты готов ублажать кого угодно. Зимой найдешь блоху в своей перине и спрячешь ее под ней, чтоб не простудилась. Сможешь ли ты понять такого бандита, как я? Если я поймаю блоху, чик — и раздавлю ее. Если же найду барана, гоп! Перережу ему глотку, посажу на вертел и порадуюсь вместе с приятелями. Ты можешь мне сказать: баран, мол, не твой! И я с этим соглашусь. Но позволь, старина, сначала его съесть, а уж потом мы обсудим в спокойной обстановке, что «твое», что «мое». Ты сможешь досыта говорить обо всем этом, пока я буду ковырять в зубах спичкой. Двор оглашался раскатами его смеха. Появился Захария с выражением ужаса на лице. Он приложил палец к губам и на цыпочках приблизился к нам.

— Тихо! — сказал он. — Не смейтесь! Вон там, наверху, за маленьким раскрытым окном работает епископ. В библиотеке. Он пишет. Пишет весь день, святой человек, не кричите!

— Смотри-ка, именно тебя я и хотел увидеть, отец Иосиф! — сказал Зорба, беря под руку монаха. — Пойдем в твою келью, малость поговорим.

И, обернувшись ко мне, предложил:

— Ты пока посмотри церковь и старые иконы. Я подожду игумена, он, похоже, не запоздает. Самое главное, ни во что не вмешивайся, иначе все испортишь! Позволь мне самому этим заняться, у меня есть свой собственный план. Старый хитрец наклонился к моему уху:

— Мы получим лес за полцены… Ничего не говори! И он быстро ушел, подав руку сумасшедшему монаху.

18

Я переступил порог церкви и погрузился в прохладный ароматный полумрак.

Церковь была пуста. Слабо светили бронзовые канделябры. Тончайшей работы иконостас в виде сплетения золотых лоз, украшенных гроздьями, занимал всю дальнюю стену. Другие стены сверху донизу были покрыты полустершимися фресками: страшные скелетоподобные аскеты, отцы церкви, долгие страсти Христовы, мускулистые и суровые ангелы с волосами, перевязанными широкими выцветшими лентами. На самом верху свода Богородица умоляла кого-то, протянув руки. Трепетный свет тяжелой серебряной лампады, зажженной перед ней, мягко ласкал удлиненное измученное лицо. Мне никогда не забыть ее скорбных глаз, сжатых округлых губ, волевого подбородка. «Вот, — говорил я себе, — полностью удовлетворенная Мать, истинно счастливая, даже в своей горькой печали, ибо она чувствует, что из ее тленного чрева появилось нечто бессмертное».

Когда я вышел из церкви, солнце клонилось к закату. Воодушевленный, я сел под апельсиновым деревом. Купол розовел, словно сейчас вставала заря. Монахи отдыхали, уединившись в своих кельях. Ночью им не придется спать, поэтому необходимо набраться сил. Христос нынче вечером начнет свое восхождение на Голгофу, и они должны будут подняться туда вместе с ним. Две черные свиньи с розовыми сосками дремали, растянувшись под одной из цератоний. На крыше ворковали влюбленные голуби.

До каких же пор, думалось мне, я смогу жить и чувствовать нежность земли, воздуха, тишины и аромат цветущего апельсинового дерева? Икона святого Бахуса, которую я рассматривал в церкви, переполнила счастьем мое сердце… Будь благословенна эта маленькая икона, изображавшая христианского юношу с волосами, ниспадавшими локонами и обрамлявшими его лоб наподобие гроздьев черного винограда. Дионис, прекрасный бог вина и веселья, и святой Бахус смешивались в моем сознании, принимая один и тот же лик. Под листвой винограда и под рясой монаха находилось все то же трепещущее тело, обожженное солнцем, имя которому Греция.

Показался Зорба.

— Игумен вернулся, — бросил он мне впопыхах, — мы немного поговорили, он малость артачится: не хочет уступать лес за кусок хлеба, как он говорит, он просит больше, прохвост, но я добьюсь своего.

— Зачем же упрашивать? Мы что же, не сможем договориться?

— Не вмешивайся ни во что, хозяин, сделай одолжение, — взмолился Зорба, — а не то все испортишь. Ты хочешь говорить о старом соглашении, но с этим покончено! Не хмурь брови, с этим покончено, говорят тебе! Мы получим лес за полцены.

— Но что ты там еще затеваешь, Зорба?

— Не твоя забота, это уж мое дело. Я подмажу, где надо, и дело пойдет, понятно?

— Но для чего? Я не понимаю.

— Потому что я истратил больше чем нужно в Кандии, понятно теперь? Потому что Лола меня надула, иначе говоря, было потрачено немало твоих денег. Ты думаешь, я забыл об этом? У меня тоже есть самолюбие, как ты полагаешь? На моей репутации не должно быть пятен! Я истратил, я и заплачу. Я подсчитал: Лола обошлась в семь тысяч драхм, я их выручу на лесе. Игумен, монастырь, Богородица заплатят мне за Лолу. Таков мой план, ну как, нравится он тебе?