Лесной маг - Хобб Робин - Страница 172

По ее щекам струились слезы. Она замолчала, промокая лицо платочком. В зале повисла долгая тишина. Я похолодел. Клара Горлинг судорожно попыталась вздохнуть, чтобы продолжить речь, но неожиданно разрыдалась. Она резко повернулась к мужу и спрятала лицо у него на груди. Через мгновение тишину нарушили восторженные крики и аплодисменты. Я слышал, как ее требование распространяется по толпе волной одобрительного рева. И вновь повисла мертвая тишина — все ждали, пока старший офицер примет решение.

Он приказал мне встать, чтобы выслушать приговор.

Я попытался. Положив руки на решетку, я попробовал перенести вес тела на затекшие и опухшие ноги. Я встал, пошатнулся и рухнул на пол. Волна полного ненависти хохота приветствовала мою неудачу.

— Грязный трус упал в обморок! — закричал кто-то.

Голова у меня кружилась от боли и унижения, руки скребли по полу, но я был не в силах даже сесть.

Двое крепких охранников подошли ко мне и вздернули на ноги.

— У меня онемели ноги от кандалов! — крикнул я им.

Не думаю, чтобы кто-то различил мои слова за шумом в зале. Солдаты удерживали меня, пока офицер подтверждал, что военные власти Геттиса приняли требования ближайшей родственницы пострадавшей и что я получу тысячу плетей, после чего буду повешен. Как только он произнес эти слова, приговор обрел силу. Затем офицер пустился в долгие извинения от лица каваллы, принявшей в свои ряды человека вроде меня. Он назвал этот поступок неуместным актом доброты со стороны своего достойного предшественника.

Полагаю, они решили, что я охвачен ужасом перед предстоящим наказанием, когда я не смог сам выйти из зала суда. Солдаты, тащившие меня через зал, по улице и обратно в камеру, не слишком со мной церемонились. Спинк молча, с мрачным лицом шагал рядом. Воодушевленная толпа смыкалась вокруг нас, выкрикивая проклятия, и дорога показалась мне бесконечной. Мои закованные в кандалы щиколотки с лязгом волочились за мной, а пока меня тащили по лестнице в камеру, каждая ступенька отозвалась в них вспышкой боли. Наконец меня швырнули на пол. Сержант опустился рядом со мной на колени, чтобы снять кандалы. Я думал, что боль уже не может стать сильнее, но, когда он сорвал железо с моих раздувшихся щиколоток, я закричал.

— Пойдет тебе на пользу, — услышал я последние слова сержанта, а сознание мое потонуло в алой волне.

Когда я пришел в себя, оказалось, что я по-прежнему лежу на полу камеры. Я застонал и с трудом сел. Интересно, сколько прошло времени? Мне было трудно дотянуться до края брючин, чтобы задрать их и посмотреть, что стало с моими щиколотками. Кандалы повредили сухожилия. Кожа выше и ниже их отпечатков потемнела и опухла. Обе ступни отекли. Я попытался пошевелить ими и не смог. Мне с трудом удалось подтащить свое грузное тело к обломкам нар, среди которых валялось мое единственное одеяло, высвободить его и натянуть на плечи. Потом я прислонился спиной к стене. Я замерз и изголодался, ноги почти не слушались.

Завтра я умру.

Эта мысль пришла ко мне внезапно. Все мои жалкие тревоги из-за холода, жажды или боли уступили место цепенящему осознанию грядущей смерти. И все же я не мог сосредоточиться на ней. Все, о чем я мог думать, — это предшествующая ей мука, когда плеть обдерет кожу и плоть с моих костей. Перед поркой меня разденут. Так всегда делают, а потом человека за запястья привязывают к шесту, чтобы он не упал. Подробности того, что мне придется вынести, разъедали мой разум, словно кислота. Насмешки толпы. Как меня будут окатывать водой с уксусом, если я потеряю сознание. Меня ждет смерть негодяя, и я понял, что не смогу встретить ее с отвагой и достоинством. Я буду кричать Я упаду в обморок. Я обмочусь.

— Почему? — спросил я у тусклой пустоты своей камеры, но не получил ответа.

Я пытался молиться, но не мог найти в себе достаточно веры. Молиться о чем? О чуде, которое спасет меня и вернет к достойной жизни? Я даже представить себе не мог, как такое возможно. О чем мне просить бога? Какой бог услышит мои мольбы? Я сидел и смотрел на надежную дверь своей камеры. Я мог бы заплакать, но даже на это у меня не осталось сил. Я тонул в своего рода оцепенении.

Потом дверь в конце коридора со скрипом отворилась, я услышал шаги и медленно поднял взгляд к зарешеченному окошку. Мои внутренности растеклись холодной жижей. Уже настало утро? Я прожил свою последнюю ночь в этом мире? Губы у меня задрожали, как у наказанного ребенка, на глаза навернулись бессмысленные слезы. Я торопливо вытер их рукавом и с застывшим лицом вновь уставился в окошко.

Когда за решеткой появилось измученное лицо Спинка, я едва не потерял самообладание. Его глаза заметно покраснели. Несколько мгновений мы оба молчали.

— Мне так жаль, Невар, мне так жаль, — наконец хрипло выговорил он.

— Никто не смог бы ничего для меня сделать, — сказал я.

— Они дали мне пятнадцать минут на то, чтобы поговорить с тобой.

— Сколько сейчас времени? — спросил я.

На миг он показался удивленным.

— Близится ночь.

— На какое время назначена казнь?

— На завтра, в полдень, — на миг задохнувшись, выдавил он.

Повисло молчание. Мы оба думали о том, что никому не известно, когда казнь закончится.

— Как Эпини? — спросил наконец я, чтобы хоть что-то сказать.

— Она на удивление спокойна, — ответил Спинк, — и уговорила меня навестить тебя напоследок. Эпини просила передать, что она тебя любит и ничего не забыла. Я думал, что Эпини настоит на том, чтобы прийти сюда вместе со мной, но она не стала. Я не хотел оставлять ее одну. Эмзил ушла по каким-то своим делам, а дети сами за собой присматривают. Однако Эпини сказала, что она вполне справится одна, и настояла, чтобы я пошел к тебе. Она сказала, ты захочешь узнать, что нам пришла весточка от твоей сестры. Ярил получила письмо, которое ты отправил ей через Карсину. Она ответила Карсине, но ей хватило сообразительности написать еще и Эпини.

Я проглотил то, что хотел сказать. Что я жалею об этом письме. Я сообщил ей, что я жив. Однако когда сестра прочтет ответ Спинка, это уже не будет правдой. Я ненадолго задумался, не получил ли ее письмо капитан Тайер. Оно должно было его изрядно удивить. Оставалось надеяться, что он выкинет его и никогда не узнает заключенной в нем тайны. Я хотел умереть как Невар Бурв, могильщик, а не как Невар Бурвиль, опозоренный сын-солдат благородного человека.

— Никогда не рассказывай Ярил о том, как я умер, — попросил я Спинка.

— Я попытаюсь найти способ этого избежать, — отводя взгляд, ответил Спинк.

— Как Ярил? — спросил я, прокашлявшись.

— Она помолвлена с Колдером Ститом, — ровным голосом произнес Спинк. — Ярил написала, что теперь это уже не кажется ей такой ужасной судьбой и что она рассчитывает с ним справиться. Собственно, она назвала его податливым. С твоим отцом случился удар, и теперь он с трудом говорит. Ярил не пишет, что это сделало ее жизнь менее тягостной, но Эпини прочитала это между строк.

— Кто управляет поместьем? — поинтересовался я.

— Судя по всему, Ярил. Она упомянула, что сержант Дюрил, ее правая рука, был очень горд, узнав, что ты сумел стать солдатом. Он просил Ярил передать тебе его наилучшие пожелания и напомнить, что ты обещал ему писать.

И тут я сломался. Закрыв лицо руками, я разрыдался. Спинк молчал, несомненно смущенный этим зрелищем. Наконец я сумел взять себя в руки.

— Спинк, постарайся придумать какую-нибудь убедительную ложь обо мне, — выдавил я. — Пусть это станет последним одолжением. Не дай им узнать о том, как я умер. Ни Ярил, ни Колдеру, ни моему отцу, ни сержанту Дюрилу. Пожалуйста, я прошу тебя.

— Сделаю, что смогу, — хрипло ответил Спинк.

Я с удивлением поднял взгляд. Слезы текли по его щекам. Он был невысоким — ему пришлось встать на цыпочки, чтобы просунуть руку в мою камеру сквозь решетку.

— Я бы хотел в последний раз пожать твою руку, — сказал он.

— Не думаю, что я смогу встать, Спинк. Я хромой. Кандалы повредили сухожилия.