Лесной маг - Хобб Робин - Страница 160

— Доброй ночи, Карсина, — попрощался я и вернулся в дом.

Ночь была теплой. Мой очаг почти погас, но в нем все еще светились угольки. Я подбросил в него пару поленьев — больше ради компании их света, чем для чего-то еще — и снова сел за стол, чтобы сделать очередную запись в дневнике. Покончив с этим, я отложил его в сторону. Слишком усталый, чтобы переодеваться, я лег в постель в одежде, перепачканной землей. Некоторое время я наблюдал, как движутся тени по потолку, отражая танец пламени в очаге. Я думал о женщинах, которых любил, не только о Карсине и древесной женщине, но и о матери, сестрах, Эпини и даже Эмзил. Я пытался разобраться, почему я любил каждую из них и какая любовь была настоящей, но не сумел прийти к определенному заключению. Я от рождения любил мать и сестер, и возможно, в этот список нужно включить и Эпини. Древесную женщину я любил; я знал это, хотя и не понимал, как именно было привязано к ней мое другое «я». И я до сих пор ее любил, в том, другом месте. Эмзил я любил потому, что, как мне казалось, ей был нужен кто-то, кто бы ее любил. Я даже вспомнил о несчастной Фале. Мы провели вместе лишь один вечер. Означала ли краткость наших отношений то, что я не мог назвать их любовью? Но это, несомненно, было чем-то большим, чем обычная похоть.

А Оликея? Да, я ее любил. Не так, как хороший герниец любит свою жену-гернийку, без романтики, клятв и очага, разделенного с ней до конца своих дней. Я любил ее так же, как полюбил и ее лес, как то, что дарит мне радость, но всегда останется мне неподвластным. Между мной и Оликеей никогда не было союза. Она не хотела, чтобы я заботился о ней и защищал. Напротив, она считала, что это ей следует обо мне заботиться. Я задумался, можем ли мы с ней когда-нибудь узнать друг друга по-настоящему, но заключил, что эта возможность упущена уже навсегда. Я бросил ее в этом мире, а она отвернулась от меня в другом. Но разве я больше знаю об Эмзил, чем о ней? Эмзил я понимаю лучше лишь потому, что мы с ней принадлежим к одной культуре. Но она до сих пор оставалась для меня тайной — как Оликея.

Мой огонь догорал, и тени на потолке поблекли. Я снова помолился за Карсину, а потом еще и за мать и Элиси. Я думал о женщинах, которые уже умерли, и о тех, кто еще оставался со мной, и дал себе слово, что буду лучше относиться к Эпини, Эмзил и Ярил, пока у меня еще есть такая возможность. С этой мыслью я прикрутил фитилек лампы и закрыл глаза, собираясь спать.

Быть может, это мои вечерние размышления проложили к ней путь. Той ночью я шел по снам, но мои ноги вели меня не по следам Оликеи, а к пню в старом лесу. Дерево, выросшее из упавшего ствола древесной женщины, стало стройным и высоким. Теперь я понял, что деревья моей ограды на кладбище принадлежат к тому же виду и растут весьма успешно. Нежно прикоснувшись к стволу, я ощутил эхо ее присутствия. Потом я подошел к пню и сел, прислонившись к нему спиной.

— Я скучаю по тебе, Лисана. Ужасно скучаю.

— О, ты жесток, — укорила она меня, однако взяла за руку. — Наконец назвать меня по имени — и в такое время. Знаешь ли ты, как мое имя, сорвавшееся с твоих губ, терзает мне сердце? Но уже слишком поздно, мальчик-солдат. Я не в силах избавить тебя от грядущего. Ты сам его на себя навлек. И все же, если сумею, я постараюсь тебя спасти.

Теперь она присутствовала здесь как-то иначе. Она стала сном внутри сна. Я ощущал тепло рук, но не мог их сжать. Когда я повернулся, чтобы обнять ее, то почувствовал лишь грубую кору рухнувшего ствола. Я отстранился. Если я не могу прикоснуться к ней, то хотя бы увижу. Она выглядела так же, как и при нашей первой встрече. Невероятно толстая женщина средних лет. Ее пестрые волосы тянулись к коре дерева, связывая ее с ним, словно корни. Они и были корнями. Ее глаза улыбались мне; они не изменялись, какую бы внешность она ни примеривала. И я вдруг обнаружил, что ее тело больше не имеет значения. Она была так же дорога мне в этой форме, как и тогда, в те забытые времена, когда мы впервые сошлись. Она сплела пальцы на огромном животе. Ее руки напомнили мне кошачьи лапки. Маленькие, с угольно-черной кожей на тыльной стороне ладони и светлыми пятнами на предплечьях. Мне хотелось их поцеловать, однако я сумел лишь накрыть их своими ладонями, чувствуя призрачное тепло.

— Почему тебя здесь нет? — требовательно спросил я.

Она улыбнулась горькой и нежной улыбкой.

— Кто-то воспользовался здесь магией железа и срубил мое дерево. Оно пало в обоих мирах; может быть, ты это заметил?

Мне стало стыдно, и я опустил взгляд.

— Но это не убило тебя.

— Нет. Но ослабило. Еще сотня лет, и, возможно, я верну четверть силы, которой обладала прежде. И тогда мы сможем целоваться и касаться друг друга, как прежде.

— Слишком долго ждать.

Она кивнула, не соглашаясь, но подтверждая собственные мысли.

— И здесь наши миры расходятся, мальчик-солдат. Через сто лет, если наш народ одержит победу, почва станет немного глубже, деревья — немного шире в обхвате, но мало что изменится еще. Будут цвести те же цветы, ветер понесет ту же пыльцу, те же бабочки будут порхать в листве. Я буду счастлива подождать ради этого сто лет. Но что будет здесь, если победу одержат захватчики, мальчик-солдат? Чего ты будешь ждать через сто лет?

Я подумал об ответе, который дал бы герниец. Широкая дорога пересечет Рубежные горы и выведет нас к морю. Король не скрывал своих намерений. Те земли были почти незаселенными. Герния получит новое морское побережье для торговли. С востока в страну потекут новые товары. Гернию ждет процветание. Появятся новые фермы, вырастут города. Ничто из этого не казалось плохим. Но теперь я уже не мог сказать с уверенностью, что новая жизнь окажется лучше старой.

— Люди смогут жить в мире и процветании. Спеки выиграют от торговли. У них будет все, что им нужно.

Она слегка надула щеки.

— У нас и так есть все, что нам нужно, мальчик-солдат. А еще у нас есть лес и деревья-предки. Когда мы потеряем эти тенистые места и любящая нас земля откроется солнцу, будет ли у нас действительно все, что нам нужно? Или у нас будет только то, что вы считаете нужным для нас?

Я не нашелся что ответить. Легкий ветерок или призрачная рука взъерошили мне волосы.

— Так что же мне делать, как ты думаешь? — спросил я, посмотрев ей в глаза.

— Ты знаешь, что я думаю. Ты знал это с самого начала.

— Ты говоришь, мне следует делать то, чего от меня хочет магия. И ты говоришь, мне уже следовало бы это сделать. Ты повторяешь это снова и снова. Но я действительно не понимаю, что это значит.

— Возможно, магия не говорит с тобой более внятно из-за того, что ты ее избегаешь. Возможно, если бы ты не сопротивлялся ее попыткам тебя наполнить, если бы ты охотнее отвечал на ее зов, ты бы уже знал, что необходимо сделать. А теперь, я боюсь, для тебя уже слишком поздно искать магию.

— Что ты имеешь в виду?

— Что чувствую, как магия тянется взять тебя, мальчик-солдат.

— Что ты имеешь в виду?

— Именно то, что я сказала. Ты всегда спрашиваешь меня: «Что ты имеешь в виду?» Ты слышал мои слова. Ты их не понимаешь, потому что не хочешь понять. Точно так же ты сопротивляешься магии. Почему?

Мне не нужно было задумываться над ответом.

— Может быть, я хочу жить собственной жизнью — так, как я сам себе представлял, как мне было обещано! Лисана, с детства из меня растили солдата. Я должен был отправиться в Академию, получить хорошее образование, стать офицером и проявить себя в сражениях, иметь прекрасную жену и детей и, наконец, вернуться домой и с почетом уйти на покой. Все это магия отняла у меня. А что я получил? Толстое, неловкое и уродливое тело. Силу, которая приходит и уходит и которой я не могу управлять. Что она мне сделала хорошего?

Она печально посмотрела на меня. Подняла руки, словно хотела показать мне свое тело.

— Неловкое и уродливое, — повторила она, и, когда она отнесла эти слова к себе, меня словно ножом резануло то, что это я их произнес.