Лесной маг - Хобб Робин - Страница 110

— Он сделал тебе больно? — спросил вышибала, когда дверь захлопнулась за мной. — Я не помню, чтобы ты позволяла кому-нибудь задерживаться так надолго.

Когда я вышел по длинному коридору в гостиную, там было пусто, а огонь в камине почти догорел. Я не сомневался, что Хитч давно уже ушел. Я отправился на недовольном Утесе домой по темноте и холоду раннего утра. Несколько дней спустя, когда я вновь приехал в город и обедал в столовой вместе с Эбруксом и Кеси, я узнал, что среди солдат обо мне уже ходят слухи. Эбрукс упомянул, что, говорят, я необыкновенно одарен или неестественно умел. Фала сказала другим шлюхам, что у нее никогда прежде не было такого мужчины. Следующей ночью она отказалась работать и вскоре покинула бордель. Никто не знал, куда она направилась, и Кеси предупредил меня, чтобы я держался подальше от Сарлы Моггам, поскольку бандерша винит меня в потере одной из лучших ее шлюх. Краткая вспышка славы среди солдат была жалким вознаграждением за утрату возможности посещать бордель, не говоря уже о том, что насмешки Хитча ничуть ее не облегчили.

Но я утешался мгновениями настоящей нежности, которые я разделил с Фалой, и желал ей удачи, куда бы она ни направилась. Этой зимой у меня выдалась одна теплая ночь.

ГЛАВА 20

ВЕСНА

Рано или поздно одно время года вынуждено уступить место другому.

Но той зимой в Геттисе бывали времена, когда я начинал сомневаться в этой простой истине. Это был самый холодный, темный и долгий отрезок моей жизни. Теперь, когда Спинк просветил меня насчет природы магии, пропитавшей улицы Геттиса, словно густой туман, а Хитч подтвердил его правоту, мне удалось к ней немного приспособиться. Я ощущал приливы и отливы тоски, накатывающей на город. Теперь, даже не заходя в лес, я умел отличить, когда он истекал ужасом и паникой, а когда — унынием и усталостью. Однако это знание не помогало мне бороться с собственным состоянием, не говоря уже о том, чтобы разорвать узы владевшей мной магии.

Иногда я даже спрашивал себя, а действительно ли я этого хочу. Пока дни медленно удлинялись, а весна понемногу растапливала снег, у меня было достаточно времени, чтобы обдумать предупреждения Хитча. Теперь я видел, чем чревато использование данной мне магии. Я хотел добра для Эмзил, а в итоге, возможно, подверг ее опасности. И не обманул ли я владельца Утеса. Однако были и случаи, когда магия не причиняла видимого вреда. Быть может, Хитч ошибался и дело не в опасном поиске равновесия между моей волей и волей магии, а в древней истине, гласящей, что чем больше у тебя могущества, тем осторожнее им следует пользоваться. Если я оказался в ловушке жирного тела и магия владеет мной, не должен ли я научиться применять ее во благо других людей? Такие мысли часто посещали меня по вечерам, когда я лежал в своей одинокой постели. Должен признать, что пару раз я попытался призвать магию и применить ее в простых и безвредных повседневных делах. Могу ли я разжечь с ее помощью огонь? Заморозить воду, превратить камень в хлеб, как волшебники в старых варнийских сказках? Я пытался, но у меня ничего не получилось. Потом я смеялся над своими глупыми фантазиями. Но позднее, уже засыпая, спрашивал себя: неужели такая магия так уж отличается от волшебного роста овощей или пробуждения в шлюхе истинной страсти?

Наконец я пришел к выводу, что призыв магии требует не усилия воли или ума, а чувства. Я не способен пробудить в себе эмоции, просто размышляя о них, — так, человек не может искренне рассмеяться, когда его ничего не веселит. Понимание того, что магия просыпается в моей крови, лишь когда ее призывают сильные чувства, стало для меня суровым предупреждением — навряд ли я когда-нибудь смогу осмысленно ею управлять. И я мудро решил отступиться.

В течение дня я старался занять себя, чем мог. Мне так отчаянно не хватало книг, что часто я перечитывал собственный дневник, добавляя на полях заметки, с более поздней и мудрой точки зрения. Я потерял где-то ремешок из сбруи Утеса, и мне пришлось почти целый день провести в городе, добывая ему замену. Я встретил Спинка, но мы сделали вид, что незнакомы друг с другом. Я вернулся домой раздраженным и подавленным.

Я нарубил и сложил поленницей дрова, которые привез из леса. Когда то бревно закончилось, я заставил себя снова взять Утеса и отправиться туда. Я выбрал день, когда лес грозил лишь усталостью, и продвигался вперед, борясь с сокрушительной тоской. Мне удалось привезти другой кусок того же ствола и пришлось приложить всю свою волю, чтобы не прилечь отдохнуть прямо на снег. Уже после того, как я добрался до дома, изнеможение возобладало, и меня тут же сморил долгий дневной сон.

Вынужденный сражаться с магией, просто чтобы доставить домой дрова, я столкнулся с тем, что дорожные рабочие переживали ежедневно. Хитч говорил, что моя связь с магией дает мне некоторую защиту. Как же тяжко тогда приходится Спинку и Эпини?

В детстве отец постоянно занимал меня уроками и поручениями. В Академии наше расписание было умышленно составлено так, чтобы выматывать нас и не оставлять нам свободного времени и таким образом избежать излишнего озорства. Той зимой в моей жизни впервые появились долгие часы, когда мне было нечем себя занять. Конечно, я многое мог сделать, чтобы улучшить свое жилище, но по большей части я лишь строил замысловатые планы. Магия, тоскливо сочащаяся из леса, понемногу лишала меня воли.

Когда снег растаял, деревья наполнились свежими соками и на ветвях набухли крошечные почки. Лес манил к себе, звериные тропы сулили удачную охоту и мясо в моем котелке, но перспектива сражений с ужасом или усталостью умеряла мое воодушевление и заставляла держаться поближе к дому. Каждое утро я направлялся к ручью и стоял там с ведром в руке, глядя в глубины леса. Там порхали птицы и пробивалась свежая листва. Я хотел войти в лес, но знал, что это глупое желание. Для меня стало настоящим облегчением, когда оттаявшая земля позволила мне снова начать копать могилы. Так мне удалось найти занятие если не для разума, то для тела.

С наступлением весны в Геттис вновь стали прибывать фургоны с припасами. Владельцы лавок распахнули ставни, вымыли окна и разложили новые товары: блестящие жестяные ванны, шерстяную и хлопковую одежду, сверкающее длинное ружье с изогнутым кленовым прикладом, на которое заглядывались все проходившие мимо мужчины. Внутри появились бочки с соленой сельдью с побережья вместе с консервированными фруктами и яркими пакетами семян. Все это — и не только это — казалось таким привлекательным после тусклых зимних дней. На этот раз я зашел в лавку вовсе не за чем-нибудь новым — длинным и сверкающим. Я надеялся просмотреть газеты, которые наконец-то добрались до Геттиса. Конечно, новости в них устарели на несколько недель, но это была единственная связь со Старым Таресом и городами запада, которая помогала представить себе изменения, происходящие в мире.

Считалось, что газеты следовало покупать, а не просматривать, но они были разложены на стойке, и я был не единственным, кто стоял и проглядывал первые страницы. Газеты стоили дорого, и я мог позволить себе только одну. Конечно, прочитав ее, я мог бы поменяться с другим любителем газет, но мне хотелось сделать удачный выбор. В конце концов я купил ту, где на первой странице был напечатан обзор голосования в Совете лордов, касающегося налогов. Отдельной колонкой шла статья, в которой говорилось о сыновьях аристократов, занявших иное положение, чем предписывалось им порядком рождения, после зимней вспышки чумы. Очевидно, некоторые двоюродные братья оспаривали титулы у «наследников, на деле не являющихся первыми сыновьями». Я снял газету с полки и, прихватив несколько пакетиков с семенами овощей и держа наготове монеты, стал ждать, пока продавец соизволит меня заметить. Это был все тот же нахальный мальчишка, всегда охотно тянущий время.

— Ты уверен, что тебе это нужно? — спросил он, взяв мои деньги. — Знаешь, это ведь нельзя есть. А для обертки можно использовать обычную бумагу.