Обрыв - Гончаров Иван Александрович - Страница 96

– Не знаю, братец. Я видела давеча из окна, что она в деревню пошла.

– Где же она обедает?

– Молока у мужиков спросит или после придет, у Марины чего-нибудь спросит поесть.

– Все не по-людски! – ворчала про себя бабушка, – своенравная: в мать! Дались им какие-то нервы! И доктор тоже все о нервах твердит. «Не трогайте, не перечьте, берегите»! А они от нерв и куролесят!

– Что же вы не спросите, куда она ходит одна? – спросил Райский.

– Как можно спросить: прогневаются! – иронически заметила Татьяна Марковна, – на три дня запрутся у себя. Бабушка не смей рта разинуть!

– Куда ж это она одна!.. – тихо говорил Райский.

– Она у нас все одна ходит, – отвечала Марфенька.

– А ты?

– Как можно: я боюсь.

– Чего?

– Мало ли чего! змей, лягушек, собак, больших свиней, воров, мертвецов… Арины боюсь.

– Какой Арины?

– Дурочка у нас есть.

– А Вера?

– Ничего не боится: даже в церковь на ночь заприте ее, и то не боится.

– А ты бы спросила ее завтра, Марфенька, где она была.

– Рассердится!

– Все боятся, прошу покорно!

На другой день опять она ушла с утра и вернулась вечером. Райский просто не знал, что делать от тоски и неизвестности. Он караулил ее в саду, в поле, ходил по деревне, спрашивал даже у мужиков, не видали ли ее, заглядывал к ним в избы, забыв об уговоре не следить за ней.

Уж становилось темно, когда он, блуждая между деревьями, вдруг увидел ее пробирающеюся сквозь чащу кустов и деревьев, росших по обрыву. Он весь задрожал и бросился к ней, так что и она вздрогнула и остановилась.

– Кто тут? – спросила она.

– Это… ты… Вера!..

– Да, я, а что?

– А тебя по всему дому искали, не знали, куда ты делась!

– Кто? – нахмурившись, спросила она.

– Бабушка и Марфенька очень беспокоились…

– Что это им вздумалось? Никогда не беспокоились, а сегодня!.. Вы бы им сказали, что напрасно, что я никого не прошу беспокоиться обо мне.

– И… я тоже сам…

– Вы? покорно благодарю; зачем?

– Но ведь легко может случиться что-нибудь…

– Например?

– Например… беда какая-нибудь: мало ли случаев? Пьяный народ шатается… змеи, воры, собаки, свиньи, мертвецы… – шутливо прибавил Райский, припомнив все страхи Марфеньки, – могут испугать…

– Вот я только вас испугалась теперь, а там ни воров, ни мертвецов нет.

Она указала на обрыв.

– До беды недалеко: иногда так легко погибнуть человеку… – заметил он.

– Ну, когда я стану погибать, так перед тем попрошу у вас или у бабушки позволения! – сказала она и пошла.

– Гордое творение! – прошептал он.

– На одну минуту, Вера, – вслух прибавил потом, – я виноват, не возвратил тебе письма к попадье. Вот оно. Все хотел сам отдать, да тебя не было.

Она взяла письмо и положила в карман.

– А то, другое, которое там!.. – ласково, но с дрожью в голосе спросил он, наклоняясь к ней.

– Какое то и где там?

– Другое, синее письмо: в кармане?

У него сердце замирало, он ждал ответа.

Она выворотила наизнанку карман.

– Ах, уж нет! – сказал Райский, – от кого бы оно могло быть?

– То!.. А от попадьи ко мне, – сказала она, помолчав, – я на него и отвечала.

– От попадьи! – почти закричал он на весь сад.

– Да, конечно! – подтвердила она равнодушно и ушла.

– От попадьи! – повторил он, и у него гора с плеч свалилась. – А я бился, бился, а ларчик открывался просто! От попадьи! В самом деле: в одном кармане и письмо, и ответ на него! Это ясно! Не показывала она мне, тоже понятно: кто покажет чужое письмо, с чужими секретами!.. Разумеется, разумеется! И давно бы сказала: охота мучить! Какой мгновенный переход, однако, от этой глупой тоски, от раздражения к спокойствию! Вот и опять тишина во всем организме, гармония! Боже, какой чудный вечер! Какое блестящее небо, как воздух тепел, как хорошо! Как я здоров и глубоко покоен! Теперь все узнал, нечего мне больше делать: через два дня уеду!

– Егор! – закричал он по двору.

– Чего изволите? – из окна людской спросил голос.

– Завтра пораньше принеси чемодан с чердака!

– Слушаю-с.

Он мгновенно стал здоров, весел, побежал в дом, попросил есть, наговорил бабушке с три короба, рассмешил пять раз Марфеньку и обрадовал бабушку, наевшись за три дня.

– Ну, вот слава Богу! три дня ходил как убитый, а теперь опять дым коромыслом пошел!.. А что Вера: видел ты ее? – спросила Татьяна Марковна.

– Письмо от попадьи! – вдруг брякнул Райский.

– Какое письмо? – сказали обе, Марфенька и бабушка.

– А то, что на синей бумаге, о котором я недавно спрашивал.

Он выспался за все три ночи, удивляясь, как просто было подобрать этот ключ, а он бился трое суток!

«Да ведь все простые догадки даются с трудом! Вон и Колумб просто открыл Америку…»

И остановился, сам дивясь своему сравнению.

Утром он встал бодрый, веселый, трепещущий силой, негой, надеждами – и отчего все это? Оттого, что письмо было от попадьи!

Он проворно сел за свои тетради, набросал свои мучения, сомнения и как они разрешились. У него лились заметки, эскизы, сцены, речи. Он вспомнил о письме Веры, хотел прочесть опять, что она писала о нем к попадье, и схватил снятую им копию с ее письма.

Он жадно пробегал его, с улыбкой задумался над нельстивым, крупным очерком под пером Веры самого себя, с легким вздохом перечел ту строку, где говорилось, что нет ему надежды на ее нежное чувство, с печалью читал о своей докучливости, но на сердце у него было покойно, тогда как вчера – Боже мой! Какая тревога!

– Что ж, уеду, – сказал он, – дам ей покой, свободу. Это гордое, непобедимое сердце – и мне делать тут нечего: мы оба друг к другу равнодушны!

Он опять пробегал рассеянно строки – и вдруг глаза у него раскрылись широко, он побледнел, перечитав:

– «Не видалась ни с кем и не писала ни к кому, даже к тебе…»

– Ни с кем и ни к кому — подчеркнуто, – шептал он, ворочая глазами вокруг, губы у него дрожали, – тут есть кто-то, с кем она видится, к кому пишет! Боже мой! Письмо на синей бумаге было – не от попадьи! – сказал он в ужасе.

Судорога опять прошла внутри его, он лег на диван, хватаясь за голову.

VII

На другой день, часов в десять утра, кто-то постучал к нему в комнату. Он, бледный, угрюмый, отворил дверь и остолбенел.

Перед ним стояли Вера и Полина Карповна, последняя в палевом, газовом платье, точно в тумане, с полуоткрытою грудью, с короткими рукавами, вся в цветах, в лентах, в кудрях. Она походила на тех беленьких, мелких пудельков, которых стригут, завивают и убирают в ленточки, ошейники и бантики их нежные хозяйки или собачьи фокусники.

Райский с ужасом поглядел на нее, потом мрачно взглянул на Веру, потом опять на нее. А Крицкая, с нежными до влажности губами, глядела на него молча, впустив в него глубокий взгляд, и от переполнявшего ее экстаза, а также отчасти от жара, оттаяла немного, как конфетка, называемая «помадой».

Все молчали.

– Я у ног ваших! – сказала наконец сдержанным шепотом Крицкая.

– Что вам угодно? – спросил он свирепо.

– У ног ваших! – повторяла она, – ваш рыцарский поступок… Я не могу вспомнить, не могу выразить…

Она поднесла платок к глазам.

– Вера, что это значит? – с нетерпением спросил он.

Вера – ни слова, только подбородок у ней дрожал.

– Ничего, ничего – простите… – торопливо заговорила Полина Карповна, – vos moments sont precieux:[142] я готова.

– Я писала к Полине Карповне, что вы согласны сделать ее портрет, – сказала наконец Вера.

– Ах! – вырвалось у Райского.

Он сильно потер лоб. «До того ли мне!» – проскрежетал он про себя.

– Пойдемте, сейчас начну! – решительно сказал потом, – там в зале подождите меня!

– Хорошо, хорошо, прикажите – и мы… Allons, chere[143] Вера Васильевна! – торопливо говорила Крицкая, уводя Веру.