Дама с рубинами - Марлитт Евгения - Страница 4

– Возможно! – сказал он, пожимая плечами. – Промышленность пользуется теперь многими тысячами женских рук.

– Так это придумано не собственно для тебя?

– Скажите мне, кто из всех наших знакомых дам, был бы в состоянии сделать такую художественную, требующую громадного терпения работу, к тому же для человека, сердце которого для них навсегда закрыто?

Потом отошел к другому окну, между тем как старая дама удобно устраивалась в маленьком мягком кресле.

– Ну да, в этом ты, пожалуй, прав! – сказала она, улыбаясь и тем равнодушным тоном, которым говорят о давно решенных, неоспоримых и достаточно известных истинах. – Фанни унесла с собой в могилу твою клятву в вечной верности. Еще третьего дня опять зашел об этом разговор при дворе. Герцогиня заговорила о том времени, когда моя бедная дочь была еще жива и возбуждала своим счастьем общую зависть, а герцог заметил, что ни к чему превозносить доброе старое время и сравнивать с нашим, что теперь бывают люди еще более благородные; например, уважаемый всеми Юстус Лампрехт, которого даже боялись за его строгость, открыто нарушил в молодости клятву верности, его же правнук пристыдил его, доказав свою верность и твердость характера.

При словах тещи Лампрехт опустил глаза. Казалось, он на минуту потерял почву под ногами, утратил свою гордую самоуверенность, свою смелость, сознание того, что он богат и силен, – он стоял, как пристыженный строгим выговором, низко опустив лицо и до крови кусая губы.

– Ну что же, Болдуин! – воскликнула советница и наклонилась, всматриваясь, будто пытаясь понять, отчего он так тихо стоит в оконной нише. – Разве тебя не радует такое лестное мнение о тебе при дворе?

Шуршание шелковых гардин, когда он отходил от окна, заглушило вырвавшийся у него глубокий вздох.

– Герцог, кажется, больше ценит в других эти благородные качества, чем в себе самом, – он женился во второй раз, – произнес он с горечью.

– Подумай, ради бога, что ты говоришь! – накинулась на него с испугом старая дама. – Слава богу, что мы одни и нас никто не слышит! Нет, я просто не понимаю, как ты можешь позволять себе подобную критику! – прибавила она, качая головой. – Да и здесь совсем другое дело! Первая супруга герцога была очень болезненна.

– Прошу вас, не горячитесь, матушка, и оставим этот разговор!

– Да, оставим этот разговор! – передразнила она его. – Тебе хорошо говорить. Ты застрахован от искушения. После Фанни ты не можешь никем заинтересоваться. Что же касается герцогини Фредерики, то она была, напротив.

– Зла и дурна.

Господин Лампрехт сказал это, очевидно, только для того, чтобы перевести разговор на другую тему, не касающуюся его лично.

Она опять неодобрительно покачала головой.

– Я бы не позволила себе таких выражений – блеск высокого происхождения украшает и примиряет со многим. Кроме того, как я уж сказала, здесь большая разница: герцога не связывало никакое обещание, он был свободен и имел право вступить во второй брак.

Сказав это, она опять прислонилась к спинке кресла и спокойным, мягким движением руки отодвинула от лица кружева своего чепчика, потом сложила руки на коленях и задумчиво опустила глаза.

– Вообще ты не можешь судить о подобных дилеммах, милый Болдуин. Фанни была твоей первой, единственной любовью, и мы с радостью отдали за тебя нашу дочь. Твои родители плакали от счастья, когда ты с нею обручился, они называли тебя своей гордостью, потому что сердце твое всегда стремилось ко всему высокому, и никакие заблуждения молодости не могли тебя заставить увлечься чем-то низким. – Она вдруг замолчала, тяжело вздохнув, и устремила печальный взор в пространство. – Один Бог знает, какой заботливой, верной своему долгу матерью была я всегда, конечно, не хуже твоих родителей, и вот я должна быть свидетельницей того, как мой; сын сбивается с пути. Герберт причиняет мне много горя в последнее время.

– Ваш примерный сын, матушка? – воскликнул Лампрехт.

– Гм, – откашлялась советница и даже приподнялась в раздражении. – Да, он еще остался примерным сыном во многих отношениях. Великая цель его жизни. – Это то самое, что я говорил при дворе. Он будет подниматься все выше и выше, пока не обгонит всех других и не признает выше себя только главу государства.

– Ты этого не одобряешь?

– Боже сохрани, я этого не говорю, хорошо только, если у него хватит на это сил. Но сколько людей отказываются от своих убеждений, лицемерят, льстят сильным мира, чтобы из низкопоклонствующих лакеев с довольно ограниченными умственными способностями превратиться впоследствии во влиятельных людей.

– Ты так презрительно отзываешься о верности, преданности и самоотверженности, – сказала сердито старая дама, – но спрошу тебя, неужели ты можешь быть настолько зол и дерзок, чтобы не признавать достойным одобрения стремление к высшим сферам? Я ведь прекрасно знаю, как тебе приятны приглашения в аристократические дома, и не припомню, чтобы ты когда-нибудь противоречил господствующим там мнениям.

На это резкое и основательное замечание господин Лампрехт ничего не возразил. Он упорно смотрел на висевший перед ним на стене ландшафт и спросил после короткой паузы:

– В чем же вы упрекаете Герберта?

– В унизительном волокитстве, – вспылила советница. – Не будь это слишком грубо и вульгарно, я бы сказала: хоть бы эта Бланка Ленц провалилась в преисподнюю. Мальчик постоянно стоит у окон галереи и все смотрит на пакгауз. А вчера сквозняк на лестнице принес к моим ногам розовый листок, который, вероятно, выпал из тетради влюбленного юноши и на котором был написан, как и следовало ожидать, пламенный сонет Бланке. Я просто вне себя!

Лампрехт стоял все в той же позе, повернувшись спиной к теще, но вдруг взмахнул сжатым кулаком, словно стегнул кого-то воображаемым хлыстом.

– Молокосос! – проворчал он, когда она в изнеможении замолчала.

– Не забудь, что этот молокосос знатного происхождения, – тут же заметила ему теща, подняв палец.

Лампрехт резко засмеялся:

– Простите, милая матушка, но я не могу при всем моем желании считать опасным обольстителем безбородого сына господина советника, несмотря на ореол его рождения.

– Предоставь об этом судить женщинам, – раздраженно сказала советница. – Я имею основание думать, что во время своих ночных прогулок под деревянным балконом этой Джульетты.

– Он осмеливается? – перебил Лампрехт, и его красивое лицо до неузнаваемости исказилось от гнева.

– Осмеливается по отношению к дочери маляра? Ты бог знает, что говоришь, – воскликнула в свою очередь глубоко возмущенная старуха. Но зять ее не стал выслушивать потока раздраженных слов, который должен был за этим последовать, а отошел к окну и начал так сильно барабанить пальцами по стеклу, что оно зазвенело.

– Скажи мне, бога ради, Болдуин, что с тобой? – спросила советница несколько смягченным, но все же раздосадованным тоном, идя следом за ним.

– Как вы этого не понимаете, матушка? – спросил он в свою очередь вместо ответа. – В моих владениях, даже в моем собственном доме, мальчишка, школьник, вызывает на свидания, а я, по-вашему, не должен возмущаться? Не будем сердиться, матушка! – сказал он спокойнее, пожимая презрительно плечами. – С подростком, который должен бы знать только свой греческий и латынь, нетрудно справиться – разве не правду я говорю?

– Вот видишь, мы с тобой одного мнения, хотя ты слишком жесток в своих выражениях – с видимым облегчением воскликнула советница.

– Чтобы жениться на дочери живописца по фарфору? Возможно ли, его превосходительство, наш будущий министр! – рассмеялся Лампрехт.

– Карьера Герберта вызывает у тебя сегодня едкую насмешку! Но чему быть – того не миновать, – сказала она колко. – Оставим, однако, это теперь главное, чтобы он хорошо выдержал экзамен. И наша священная обязанность устранить все, что может его отвлечь, и конечно, прежде всего, надо удалить его от этой несчастной любви в пакгаузе. Я вообще не понимаю, почему эта девушка так долго зажилась в Тюрингии, – продолжала советница. – Сначала говорили, что она опять вернется в Англию, и приехала только на четыре недели к своим родителям, чтобы отдохнуть. Но прошло уже шесть недель и я, как ни слежу, не вижу никаких приготовлении к отъезду. Таких родителей надо хорошенько проучить, господи прости! Девушка буквально ничего не делает по целым дням: поет и читает, прыгает туда-сюда да втыкает цветы в свои рыжие волосы, а мать восхищается ею и в поте лица разглаживает каждый день на галерее ее светлые платья, чтобы принцесса была обольстительно – кокетливо одета. И к этому-то блуждающему огоньку стремятся все мысли моего бедного мальчика. Она непременно должна уехать отсюда, Болдуин!