Королев: факты и мифы - Голованов Ярослав - Страница 209

В домике Королев занял комнату побольше, а Мишин, как и полагается заму, – поменьше.

«Обо мне очень заботится Вас. Павл., – пишет Королев Нине Ивановне. – Практически мы все время вместе, а в нерабочее время просто вместе...» С улыбкой поясняет: «...наш дом построен так, что если нечаянно (!) издашь вдруг звук, то из соседней комнаты могут запросто ответить: „на здоровье“.

Именно в этой «экспедиции» – как называли ракетчики поездки на полигон – больше, чем когда-либо, сблизился Сергей Павлович с Мишиным. В письмах домой, упоминая о товарищах по работе, всех называет он по имени-отчеству или инициалами, и Мишина вначале тоже: «Вас. Павл. оказался очень приятным соседом. Он очень заботится обо мне и у нас с ним все идет хорошо». Но буквально через несколько дней начинает называть его в письмах «Васюней», «Васенькой», «Василёчком»: Мы с Василёчком целый день в хлопотах, бывает, что, разойдясь рано утром, только ночью и встречаемся»; «Василёчек вчера лежал с сердечком тоже целый день». А ведь «Василёчек» был моложе Королева на десять лет, ему только что в январе исполнилось сорок, а вот «тоже лежал с сердечком»...

Василий Мишин в детские и отроческие годы сам лаской и заботой перекормлен не был и знал цену внимания, когда всем некогда, улыбки, когда грустно, шинельки, когда холодно. Родился он в деревне Бывалино под Павлово-Посадом в семье несчастливой: отец с матерью разошлись, старшие брат и сестра умерли. Жил он при деде, который занимал уважаемый пост торфмейстера – главного мастера на Абрамовских торфоразработках, отец только наезжал. Но потом отца посадили за анекдот про Сталина. Не за то, что рассказывал, а за то, что слушал и не донёс...

Воевать Василию не пришлось: в феврале 41-го окончил он МАИ и начал работать у Болховитинова, который руководил его дипломом и «положил на него глаз». А дальше – эвакуация, Билимбай, ракетный перехватчик БИ, возвращение в Москву, потом Берлин, Прага, документы Фау-2, и вот уже Королев «положил на него глаз». Так Мишин стал первым заместителем Сергея Павловича. Первым по счету. И первым по должности. И главное, по сути первым. Когда я спрашивал ветеранов КБ, кому, кроме, разумеется, Королева, обязана «семерка» своим рождением, отвечали дружно:

– Это, конечно, ракета Мишина. Он отдал ей много сил...

Наверное, действительно много, коли в сорок лет «сердечко» в постель укладывает. И вот уже в одном из писем Королев просит жену: «Пришли мне тюбиков 5 валидола, так как у меня остался лишь один...» А в другом письме: «Валидол мне был нужен для товарищей».

Нельзя сказать, что сам Сергей Павлович отличался завидным здоровьем, но и у других, более крепких людей, пустыня быстро высасывала силы. «Жить здесь, – пишет Королев, – просто ужасно: суховей (влажность бывает 7-10% !), ветры и зной, испепеляющий все живое. Пока работаем в помещениях, это еще ничего, а на воздухе плохо». Отвратительная вода вызывала постоянные желудочные боли, а пить теплую минералку было уже невмоготу. Отлеживались и молодой Мишин, и Рязанский, и Пилюгин.

Да, впрочем, некогда было отлеживаться – работа требовала, чтобы они были здоровы. Королев очень нервничает, но тревогами своими с товарищами не делится – они должны верить в успех. Только Нине признается в письме: «Чем больше я думаю о наших будущих предстоящих делах, тем больше нервничаю и сомневаюсь в наших силах. Все ли нами сделано, как надо, все ли предугадано так точно и верно, как это необходимо?! Ну что же, скоро все узнаем сами... Все мы не пожалеем сил, чтобы добиться решения».

О напряженной жизни полигона в то время говорит совпадение двух дат, случайно обнаруженное в картотеке: 5 мая 1957 года Государственная комиссия подписала акт приемки стартового комплекса – «площадки № 2». А уже на следующий день – 6 мая – Королев вместе с командованием полигона дает команду на вывоз ракеты из МИКа на ту самую стартовую площадку, в акте о приемке которой в эксплуатацию еще не высохли чернила.

В тот день родился один из ритуалов, описанный неоднократно и чаще всего неточно: проводы ракеты на старт. Приходилось читать, что Сергей Павлович шагал впереди установщика с ракетой, которого сзади толкал тепловоз. Во время первых вывозов «семерки» впереди шел офицер с тяжелой кобурой, а по бокам – солдаты с винтовками: сверхсекретное «изделие» оберегалось от всяких посторонних прикосновений. Кроме того, установщик двигается хотя и довольно медленно, но все-таки Королеву пришлось бы довольно резво шагать примерно километра два. Нет, все происходило не так.

Королев действительно непременно приходил на вывоз ракеты в какой бы час суток он ни был назначен. Он действительно шагал обычно с несколькими своими ближайшими помощниками впереди ракеты, когда она трогалась с места и медленно выкатывалась из распахнутых ворот МИКа. Потом Сергей Павлович садился в машину, чтобы ехать на старт. В одном месте, примерно на середине пути, там, где железнодорожная колея делает поворот к стартовому комплексу, Королев почти всегда выходил и молча смотрел на медленно движущуюся громадину...

Георгий Михайлович Гречко, будущий космонавт, а в те годы – рядовой инженер-баллистик на полигоне – рассказывал:

– Королев был при всей внешней суровости и строгости романтик в душе. На вывоз ракеты, формально говоря, он мог не приходить, как и другие, непосредственно к этой операции отношения не имеющие. Приходили единицы, но Королев приходил всегда. Однажды я с товарищем тоже стоял у поворота и смотрел на медленно плывущую ракету, когда подъехал Сергей Павлович. Он улыбнулся нам, было видно, что ему приятно, что мы – два мальчишки – тоже стоим и смотрим на его ракету. Потом посадил нас в свою машину и подвез до стартовой, хотя пройти там уже оставалось совсем недалеко. Он очень ценил в людях увлеченность, энтузиазм...

Не торопясь, проверяя и перепроверяя каждую предстартовую операцию, приближались к мигу старта. Вместе с военными ракетчиками, которые должны были освоить новую технику, уточняли методику пуска, заранее составленную в Подлипках, но, как выяснилось, во многом довольно умозрительную.

Государственная комиссия под председательством Василия Михайловича Рябикова назначила первый старт ракеты Р-7 и вообще первый старт на полигоне Тюратам на 15 мая 1957 года. У трех перископов подземного бункера находились: «стреляющий», т.е. офицер, отдающий все команды стартовикам, – Александр Иванович Носов, его, скажем так, гражданский дублер, заместитель Главного конструктора по испытаниям Леонид Александрович Воскресенский и Сергей Павлович Королев. В 19 часов 01 минуту ракета в огненно-рыжих клубах тонкой пыли ушла со старта. Спокойно, ровно начала набирать высоту, все уже ждали разделения ступеней, когда в одной из «боковушек» брызнуло пламя, и, прежде чем до Земли дошел звук взрыва, видно было, как упорно стремящаяся ввысь ракета сначала шарахнулась в сторону, а потом сразу развалилась на куски. Оставляя узкие белые хвосты дыма, куски эти неспешно, нехотя повалились на Землю...

Как ни странно, Королев после этого неудачного пуска был менее мрачен, чем до него, выглядел бодрым и даже веселым. Вспоминая тот день, начальник полигона Алексей Иванович Нестеренко подтверждает:

– Ни при каких авариях, а они случались, Королев никогда не ныл, не размагничивал людей. Я никогда не видел его размазанного, раскисшего от неудач, он всегда держался очень мужественно. Так было и на этот раз. Королев бодро всем говорил:

– Со старта ушла отлично! Ракета летать будет!

Конечно, он переживал, но и перед Нестеренко и его офицерами, и перед своими инженерами бодрился, а что это ему стоило, мы не знаем, но догадываться можно. В письме к Нине Ивановне через два дня после этого пуска Сергей Павлович пишет: «Устали мы здорово, и я, конечно, в частности, и настроение очень неважное...» Это – «эзопов язык»: они с Ниной договорились, что слово «настроение» в его письмах будет означать успехи в работе. Эта нехитрая эпистолярная конспирация продолжалась многие годы. «Но надеемся, – продолжает письмо Королев, – что пройдет время, отдохнем от неприятностей и постараемся, чтобы и настроение исправилось. Вообще, конечно, распускаться нам нельзя ни при каких обстоятельствах».