Триумф Анжелики - Голон Анн - Страница 109

Анжелика рассмеялась сквозь слезы.

— Он был властным человеком… Он был маньяком!.. О! Что касается этих деталей, он был маньяком, словно женщина!.. Почему я заснула?!..

Она снова расплакалась, но уже тише.

— Почему я заснула? Если бы я не спала, то они не смогли бы его схватить, он убежал бы.

— Не думаю, что он хотел этого, — сказал Колен.

73

Позже она сняла свою одежду, испачканную в крови мученика и пропитанную запахом дыма, зимы, долгих месяцев, проведенных во мраке. Она хотела плакать, но когда она переоделась в свежее белье и одежду, от которых пахло духами Абигаэль, ей овладела блаженная эйфория. Скоро она будет со своей подругой слушать прибой в Голдсборо и смотреть на море, в котором покажутся паруса корабля, везущего Жоффрея.

Абигаэль подумала обо всем. Она даже прислала кору, собранную Шаплей.

Анжелика заснула. Она поняла, что спит, когда увидела, как над ней склонилось лицо иезуита. Его глаза были голубыми, прекрасные белые зубы сверкали. Она думала, что он скажет: «Там — лось! Вставайте!», но он лишь прошептал: «А Онорина?» и подмигнул ей, словно напоминая об их совместном секрете.

Этот призыв вырвал Анжелику из полусна, она вскрикнула.

— Правда! Онорина!.. Я знаю, почему я не хочу уезжать из Вапассу, — сказала она Колену, который сидел у ее изголовья. — Я должна дождаться Онорину. Она не знает, что Вапассу сожгли и приедет сюда.

Колен Патюрель не знал о том, что приключилось с Онориной, и думал, что ребенок по-прежнему находится а пансионе монахинь из Монреаля. Но видя, что Анжелика волнуется, он заверил ее, что они останутся на столько времени, сколько потребуется для того, чтобы дождаться Онорину. Но ночь еще не прошла, и он настоятельно просил ее заснуть.

«Как она была слаба, как измучена и расстроена!» — говорил он себе, глядя, как она засыпает.

Он опустился на колени возле нее и поцеловал безжизненную руку:

— Спасибо! Спасибо! Ангел мой! — прошептал он. — Спасибо, что вы спасли счастье наших жизней, победив смерть.

Второй раз она проснулась в тревоге. Смутная мысль беспокоила ее, затем она прояснилась. «Ирокезы! Среди них есть те, кто сможет рассказать мне что-нибудь об Онорине. Ведь среди них она провела зиму… Я забыла спросить…»

И она проснулась, крича: «Ирокезы!» На этот раз в комнате никого не было. Ее оставили, не разбудив, хотя уже наступил день.

Сердясь на саму себя, она соскочила с кровати, силы ее снова пробудились.

— Ирокезы еще здесь?

— Да! Они очень шумные и неприятные, они продолжают ссориться на холме.

— Слава Богу!..

И она объяснила, что надо незамедлительно или идти к ним, или позвать их. Потому что только от них можно было получить сведения о дочери. Колен сказал, что нет никакой необходимости звать их, потому что они сами направлялись к ним. Уттаке сказал, чтобы их ждали через час.

Выйдя из дома, Анжелика увидела большое деревянное кресло, стоящее у ворот.

— Посланец могавков посоветовал приготовить для тебя сидение, чтобы ты могла, не уставая, выслушать их послание, которое будет долгим.

Анжелика села в кресло, покачав головой: «Я никогда не пойму этих индейцев».

Она оглядела панораму Вапассу, которая показалась ей еще более пустынной, чем в первые дни. Слева она различала часть серебряного озера, сверкающего под солнцем, словно и не по его ледяной поверхности она тащила мертвого лося.

Вдалеке она видела толпу индейцев, и по их продвижениям можно было догадаться, что они собираются в дорогу.

— Если они придут без оружия, надо, чтобы наши часовые спрятали свое.

Она поручила двум юношам следить за детьми и занять место возле нее, когда появятся индейцы. Это было сделано не столько ради интереса детей к дикарям, сколько для того, чтобы дать понять гостям, что их не боятся и принимают, словно друзей дома. Ибо индейцы неравнодушны к малышам.

Среди новоприбывших было много людей, которые очень опасались дикарей, и особенно суровых ирокезов. Анжелика же была спокойна. Со своей стороны она ничего не боялась, разве что потерять спокойствие. Или проявить нетерпение в ходе предстоящей речи индейца, ожидая новостей об Онорине. Нужно будет расспросить Уттаке. Он укажет ей тех, кто мог говорить, видеть ребенка, кто скажет ей, что с девочкой все обстоит хорошо. И, значит, нужно дождаться конца речи.

Маленькая ручка коснулась ее руки на подлокотнике кресла.

— Я тоже здесь, — сказал Шарль-Анри, напоминая о своем присутствии.

Анжелика обняла его и прижала к сердцу.

— Да, ты тоже, сынок, мой милый компаньон. Ты будешь стоять рядом и помогать мне принимать вождя Пяти Наций. Держи свою руку в моей и веди себя, как солдат.

Что еще хотел от нее Уттаке? Невозможно угадать… а, может быть, и ничего не хотел. От него можно было ожидать всего, что угодно.

— Вот и он, — сказал Колен, стоящий позади Анжелики.

Она же не боялась этих воинов с маленькими топориками у пояса. Поскольку они были без мушкетов, она дала знак страже отставить в сторону оружие.

Вожди Пяти Наций остановились в нескольких шагах от ее кресла, освещенные бледным зимним солнцем.

Несмотря на воинственную раскраску, украшения из зубов диких зверей и перья, они выглядели исхудавшими и похожими на голодных волков. Тела были покрыты татуировками. Она не знала, что они провели много месяцев под землей, проходя через гроты и пересекая подземные реки.

Речь Уттаке, несмотря на предупреждение, оказалась короткой. Но хотя он очень тщательно подбирал французские слова, понять его было трудно.

Начал он со своей стычки с Хиатгу.

— Один из нас должен был умереть. Это закон. Но вот мы оба перед тобой, Кава. В нашем бою не было победителя, и не было побежденного. Этот бой ничего не решал. Потому что мы — не враги, и это не война. Это всего лишь пропасть, а мост через нее видит не каждый.

Тикондерога заставил меня увидеть странные вещи. Он заставил меня задуматься о непривычном, это была боль и опасность, но это вело на мост.

Ты — живой ум Тикондероги. Он находится на земле, тяжелый от груза своего знания, а ты бежала вперед, легкая и невидимая. Я это понял, когда увидел вас в Катарунке после пожара. Двоих, объединенных единой силой. Вот об этом и говорила Черная Одежда: «Их нельзя победить, когда они вдвоем. Надо их разлучить».

Когда это Себастьян д'Оржеваль успел объяснить это вождю Пяти Наций?.. Конечно, никогда. Уттаке, видимо, услышал об этом во сне.

— Но Тикондероги нет здесь, а ты собираешься уехать. Я должен идти своей дорогой и не хочу ничего терять. И вот поэтому Хиатгу жив… Вот почему я помиловал его.

Но я должен еще кое-что услышать от тебя. Кава. Ты должна убедить меня, что тот, который умер вчера, не вернется, чтобы нас уничтожить…

— Как ты можешь в этом сомневаться, — спросила она. — Ты, как никто другой, должен быть в этом уверен.

— Голод и поражения ослабили силу моего предвидения. И сколько бы Тикондерога не укреплял мою силу, Хатскон-Онтси разрушал ее.

— Ты говоришь о прошлом. Ты сам отвечаешь на свой вопрос, Уттаке. Нет ни победителя, ни побежденного, потому что нет врагов. Ты съел его сердце, и ты теперь знаешь, какой любовью он любил вас.

— Не станет ли он помогать своим собратьям-французам в войне с нами?

— Нет! Французы никогда не нуждались в его помощи, как и вы, ирокезы пяти наций, и ради вас он прибыл сюда. Я говорю это, потому что он сам мне об этом сказал. Он приехал, чтобы жить с вами. Еще немного времени, и он окажется среди вас. Я знаю, что ты в особенности, почувствуешь его присутствие и его поддержку.

— Ты хочешь сказать, что он признал справедливость нашей борьбы и ужасное предательство наших врагов? — спросил могавк, и в его глазах загорелись искры триумфа и радости.

Анжелика закрыла глаза. Вся Америка представлялась ей руинами, похожими на Вапассу, и лишь избранные, сильнейшие, смогут выжить на этой земле.