Анжелика в Новом Свете - Голон Анн - Страница 120

У Малапрада был проницательный ум. Он сказал, что понял и ушел, не настаивая. Но на следующее утро клетушка, где молился отец Массера, вдруг заполнилась обитателями форта. Принарядившиеся, они почти все столпились в дверях, и, когда священник повернулся, чтобы благословить собравшихся, он не сразу разглядел две стоящие рядком смиренные фигуры, руки которых в этот день украшали золотые кольца.

Так Октав Малапрад и Эльвира соединились узами брака перед Богом и перед людьми. Им отвели пристанище в кладовой.

Когда посланцы мессира де Фронтенака, которых уже давно считали замерзшими в снегу или убитыми графом де Пейраком, вернулись в Квебек, их встретили словно воскресших из мертвых.

Можно было подумать, что они возвратились из ада, и на них смотрели с ужасом и с благоговейным уважением. Всегда серьезный барон д'Арребу сразу же посеял тревогу, удивив всех своей жизнерадостностью, какой раньше за ним не наблюдалось, а также заявлениями, мягко говоря, ошеломляющими.

— Зло свершилось, — сказал он. — Я влюблен. Я влюблен в Даму с Серебряного озера!..

Что же касается графа де Ломени-Шамбора, то его мнение не отличалось от того, что он говорил раньше. Несмотря на разоблачения одержимой, несмотря на смерть Пон-Бриана, которая потрясла всех, он в чужаках, обосновавшихся в Вапассу, продолжал видеть друзей.

В один из дней он имел конфиденциальный разговор в замке Сен-Луи с губернатором, а потом отправился к иезуитам с намерением уединиться в их обители.

Барон д'Арребу, когда заходила речь о смерти Пон-Бриана, заявлял:

— Лейтенант ее заслужил.

Он без конца мог рассказывать о том, что приключилось с ними, и о своей жизни у «опасных еретиков»; подробно описывал каждого из обитателей Вапассу, ставших в Квебеке почти легендой: статность и ученость графа де Пейрака, рудокопов, держащих в своих прокопченных руках слитки золота, и ее красоту! Вот тут поток его красноречия невозможно было удержать.

— Я влюблен, — повторял он с детским упрямством.

Молва об этом безобразии докатилась до Монреаля, и его жена, у которой от досады, видно, помутилось в уме, написала ему: «До меня дошли неприятные слухи о вас… Я люблю вас…»

Он ответил ей: «Нет, вы не любите меня, сударыня, и я тоже не люблю вас…»

Никогда еще столько гонцов, подвязав снегоступы, не пробегало в это время года те пятьдесят лье, что отделяли друг от друга два города — Квебек и Монреаль. Никогда еще слово «любовь» не было произнесено столько раз в этих городах, а мимоходом и в маленьком, погруженном в сонное оцепенение городке Труа-Ривьер, и никогда в этих местах столько не рассуждали, чтобы определить, а что же такое любовь.

Все это занимало умы канадцев и помогало им пережить последние недели зимы. Наступало голодное время, а изнуренные долгой зимой люди даже в городах до крайности устали от недоедания и борьбы с жестокими морозами. Боялись не дотянуть до прихода первых кораблей из Франции. Знали, что по этим пустынным пространствам смерть пройдет, словно опустошительный ураган. В отдаленных фортах хоронили умерших от цинги. Застигнутый голодом в вигваме индейцев миссионер грыз свой пояс из оленьей кожи. Гонимые голодом индейцы целыми поселениями снимались с места и шли куда глаза глядят и умирали на заснеженных тропах. Другие ждали смерти около угасающего очага, завернувшись в свои красные и синие одеяла…

Когда в середине марта снова повалил снег, мокрый, тяжелый, военный губернатор Канады, полковник де Кастель-Морга, непримиримый враг чужаков из Вапассу, сардонически улыбаясь, повсюду твердил, что нет больше надобности спорить о достоинствах и недостатках этих незваных гостей, потому что теперь уж они наверняка все отдали Богу души в глуши лесов, все — вместе со своими женщинами, детьми и лошадьми.

Глава 15

Анжелику постепенно охватывала какая-то странная, беспредельная усталость. Проснувшись утром, едва открыв глаза, она уже ясно осознавала ее и, несмотря на то что она жаждала приступить к своим обычным делам, не находила в себе сил подняться. Ей казалось, будто она превратилась в кусок дерева и теперь валяется в углублении тюфяка, словно выброшенный на прибрежный песок обломок судна… И в то же время она не чувствовала себя больной. Просто что-то происходило у нее внутри, хотя она теперь знала, что не беременна. Да, что-то сломалось в ней, и она никак не могла соединить эти обломки. «Я устала», — с удивлением повторяла она про себя. Попробовала дольше спать — не помогло, скорее наоборот. После долгого сна еще тяжелее было вставать, она становилась более апатичной… Да, поистине кусок дерева, в котором вдруг пробудился разум, побуждающий его к деятельности, но он все равно продолжает оставаться неподвижным и бесчувственным.

Она тосковала по Флоримону. Он такой веселый, уравновешенный, уже научившийся больше думать о других, чем о себе, — черта, унаследованная им от отца. И если когда-нибудь ему и приходилось требовать к себе внимания, то лишь в исключительных случаях, как в тот день, когда он вскричал:

«А как же я?», потому что все забыли о нем, а он валился с ног от изнеможения. Анжелика не беспокоилась за сына. Впрочем, может, она бы и беспокоилась, как все матери, если б у нее были силы размышлять. Но она была настолько изнурена, что отрешилась от этой заботы. Сейчас у нее была другая, более насущная, забота о пище, которой с каждым днем становилось все меньше. Безвкусная маисовая каша уже не лезет больше в горло. У них опять совсем нет соли. А мясо такое жесткое, что его никак не разжуешь.

«Я устала», — твердила про себя Анжелика. А иногда она говорила себе это вслух, словно для того, чтобы утешить себя признанием, которое не решилась бы сделать никому.

С усилием она отрывалась от своего ложа. Каждое движение давалось ей с трудом, но когда она уже была одета, тщательно умыта, безукоризненно причесана, когда ее многочисленные юбки и меховая одежда ладно сидели на ней, а кобура ее пистолета была пристегнута к поясу, она чувствовала себя лучше. Ее усталость почти пропадала. Однако до завтрака — пусть самого скудного — она была настолько нервозна, что даже старалась ни с кем не разговаривать, боясь разразиться упреками или проклятиями. А с ней это уже случалось трижды: один раз она набросилась на Онорину, и девочка потом проплакала весь день, потому что в последнее время вообще стала очень плаксивой; другой раз обрушилась на Кантора, и он с тех пор дулся на нее; а в третий раз — на Кловиса: он плюнул на пол, и она чуть ли не подралась с ним, словно мегера налетела на этого «угольщика». Потом, правда, они помирились. Что делать, нужно все учитывать, считаться с тем, что люди истощены физически, а потому у всех сдали и нервы. Она постоянно чувствовала раздражение против себя самой, как будто была в чемто виновата, укоряла себя в каких-то упущениях. Однажды вечером, когда она лежала рядом с мужем, положив голову ему на плечо, она доверилась ему.

— Это просто голод, моя милая, — сказал он, нежно лаская ее подтянувшийся, болезненный от постоянного недоедания живот. — Когда вы утолите его, жизнь снова покажется вам прекрасной.

— Но вот вы же никогда не жалуетесь, вы всегда уравновешенны… Как вам это удается?

— Мне?.. О, я прошел огонь и воду…

Он долго прижимал ее к себе, словно стараясь передать ей свою мужскую силу. Она обвила его руками и уснула, прижавшись лбом к его плечу. Она часто страдала от невыносимой мигрени.

Назавтра сплошной стеной повалил снег. Из-за этого рыхлого снега, укутывавшего землю мокрым покрывалом, которое уже не замерзало, Никола Перро, ушедший на юг за провизией, вернулся только в конце марта. Несмотря на снегоступы, он и его индеец много раз чуть ли не с головой проваливались в сугробы. В миссии Нориджевук Никола нашел только помощника отца д'Оржеваля, отца Ле Геранда. Ему он и сдал с рук на руки Пасифика Жюссерана. Выполнив порученное ему дело, Никола подумал, не пойти ли ему дальше на юг, к фактории голландца, но, опасаясь весенней распутицы, которая могла сделать непроходимыми все тропинки в лесу и все реки и тем самым намного удлинить его путь, предпочел вернуться в Вапассу. Там он предложил организовать «большую охоту». Несколько мужчин пойдут с ним на запад, до озера Умбагог, во владения Мопунтука. Как раз в это время индейцы, гонимые голодом и необходимостью добыть меха для обмена, отправляются на охоту. Олень, который будит сейчас леса своим пылким призывом, — добыча легкая, хотя и не очень завидная, ибо он отощал за зиму и от битв с соперником. А может, им повезет, и они отыщут стадо ланей, медведя, спящего в своей берлоге, которую они заприметили еще осенью, и, наконец, забьют палками бобров — ведь они уже выходят из ледяного плена запруд и протоков. А для индейского племени помощь белых охотников, у которых есть порох и свинец, будет благодеянием. Чтобы оставить побольше провизии в Вапассу, Никола Перро решил взять с собой только немного сала, муки, маисового зерна и сушеного мяса, толченного с травами. Этого должно хватить, чтобы в пути есть по два раза в день, размешивая с водой горстку смеси на ладони, как это делают индейцы. Он тщательно подсчитал, сколько провизии потребуется на шесть дней пути.