Басилевс - Гладкий Виталий Дмитриевич - Страница 105

Ксено от таких намерено грубых речей лохага вспыхнула от гнева, заалела, как маков цвет; глаз ее хищно сверкнули, словно у молодой тигрицы, завидевшей добычу, и злые, обидные слова уже готовы были сорваться с языка, но в этот момент какая-то затаенная мысль вдруг намертво сомкнула уста девушки, ее прелестная кудрявая головка покорно склонилась на плечо, и она прошептала:

– Прости мою глупость… Я не хотела…

Опешивший лохаг увидел, как по щеке гетеры прокатилась слезинка, которую она тут же поторопилась смахнуть концом накидки.

– Я могу уйти? – после довольно длительной паузы спросил непримиримый Тарулас.

В глубине души он чувствовал раскаяние за свою грубость, но волна беспричинной злости на миг захлестнула все его естество и лишила обычной рассудительности и благоразумия.

– Нет! – неожиданно резко ответила Ксено.

Она уже оправилась от мимолетной, совершенно не свойственной ее натуре слабости, и теперь весь облик девушки говорил лохагу, что перед ним не слабое, беззащитное существо, а влиятельная аристократка, властная и жестокая, как и подобает особо приближенной к царскому трону персоне.

– Нет, – еще раз повторила гетера и достала из расшитой стеклянным бисером сумочки пергаментный свиток. – Прочти.

Тарулас, немного поколебавшись, взял его, развернул – и едва не вскочил от неожиданности, прочитав первые строки написанного латынью текста. Это было послание римского Сената во все апойкии эллинов на побережье Понта Евксинского с настоятельной просьбой о выдаче государственного преступника, бунтовщика, бывшего центуриона Рутилия с описанием его внешности и особых примет. Впрочем, просьбой послание можно было назвать с известной натяжкой, ибо римляне никогда не утруждали себя изысканной обходительностью с теми, на кого уже пали тени штандартов их легионов.

– Его привез еще позавчера некий Авл Порций Туберон, полномочный посланник Рима в Понте, – небрежно обронила красавица, с интересом наблюдая за изменившимся лицом лохага.

– Авл Порций… – с трудом разлепив задеревеневшие губы, пробормотал Тарулас-Рутилий.

– Кстати, он собирался задержаться в Пантикапее на некоторое время.

– Задержаться… – Тарулас резко встал. – Я ухожу. Спасибо за угощение, – коротко поклонился он.

– Ты хочешь бежать из Пантикапея? – насмешливо поинтересовалась гетера. – Увы, поздно. За твою голову обещана чересчур высокая награда, а все сторожевые посты уже оповещены о приметах столь важного преступника. И, надеюсь, ты понимаешь, что многим хочется услужить Риму, тем более в такой малости.

– Поживем – увидим… – мрачно обронил Тарулас, крепко сжимая рукоять махайры.

– Сядь, – настойчиво и в то же время мягко приказала Ксено. – К счастью, пока еще никому не известно, кто скрывается под личиной лохага аспургиан. Кроме меня и… – она спохватилась и прикусила нижнюю губу.

– Он пришел сюда, чтобы встретиться со мной? – глухо спросил лохаг, поняв недосказаное.

– Да… Но мне тоже нужно с тобой поговорить.

– О чем? – отрешенно посмотрел на девушку Тарулас.

– О многом. Но прежде всего, чтобы ты успокоился, знай: тебе пока ничто не грозит. Вот царский указ, – она достала из уже известной нам сумочки второй пергаментный свиток, обвитый золотым шнуром с царской печатью. – Тебе и твоим приятелям велено немедля, сегодня, выехать в степи Меотиды для набора пополнения в хилию аспургиан. Вы отправитесь вечером, прямо отсюда. Не беспокойся, – поняла Ксено невольный жест лохага, – стратег уже оповещен, ваши лошади нагружены припасами, царский казначей выдал необходимую сумму денег золотом для уплаты старейшинам племен, отряд сопровождения прибудет вовремя. Вот так.

– Как мне отблагодарить тебя за твою доброту? – с невольным восхищением глядя на раскрасневшуюся от возбуждения девушку, спросил Тарулас-Рутилий.

– Ты ошибаешься, лохаг, – снисходительно улыбнулась гетера. – Это не доброта, а всего лишь трезвый расчет. За свою услугу я потребую от тебя многого, поверь. И если вдруг ты окажешься настолько неблагодарным… – она не закончила фразу, но ее пронзительный взгляд был красноречивее любых слов.

– Любое твое желание будет для меня законом, – с достоинством поклонился ей Тарулас. – Я готов выслушать тебя.

– Всему свое время, – коротко ответила гетера, поднимаясь.

– Прости, госпожа, но я хотел бы спросить… – лохаг запнулся, подыскивая необходимые слова.

– Да? – посмотрела она на него через плечо.

– Нельзя ли вместе с нами послать и Савмака?

– Нет, – отрезала Ксено, нахмурившись.

– Но если римлянин узнает, что мы с ним дружны, то, боюсь, ему не миновать беды.

– Савмак – наследник престола Боспорского царства, – голос гетеры звучал несколько напряженно. – И до него римлянину не достать.

– Пусть так, – продолжал гнуть свое Тарулас. – Однако без нашей поддержки и защиты Савмаку придется туго. Я опасаюсь за его жизнь, пойми. Ведь, кроме римлянина, у него врагов, как явных, так и тайных, больше, чем достаточно.

– Ты лучше подумай, как сохранить свою жизнь. Хорошо подумай, – резко сказала Ксено. – Потому что она теперь принадлежит не только тебе, но и мне. А Савмак… О нем я позабочусь не хуже твоего.

Гетера, высоко подняв голову, пошла через сад по дорожке, мощеной крупной галькой. Глядя ей вслед, Тарулас в задумчивости покачал головой – последние слова красавицы объяснили ему многое, если не все.

Шорох опавшей листвы под чьими-то шагами заставил старого воина схватиться за махайру. Он резко обернулся – и медленно опустил руку. Напротив него стоял, приветливо улыбаясь, худощавый.

– Сальве, Рутилий, – сказал он, щуря глаза.

– Привет и тебе, Гелианакс.

– Давно мы не виделись с тобой…

– Давно…

– А ты здорово изменился. Постарел.

– Взгляни на себя в зеркало, пугало огороднее.

Оба весело рассмеялись и сердечно обнялись…

Осенний ветер ворвался в сад, и золотая листва закружила в воздухе, как перья птицы феникс. В крохотном бассейне, куда изливалась вода нимфея, отражалось высокое прозрачное небо, по которому беззвучно плыл в заморские края птичий клин.

ГЛАВА 6

Авл Порций Туберон лежал на узкой, неудобной скамье, служившей ему спальным ложем. Несмотря на подстеленные шкуры, кажется, барсучьи, его сухоребрые бока никак не могли найти покоя, и римский агент, в душе проклиная судьбу, ворочался, пытаясь устроиться поудобней. Похоже, безрадостно думал он, ему так и суждено быть вечным скитальцем по воле всемогущего Сената на этом опостылевшем до печеночных колик варварском Востоке. В свой последний приезд в Рим он пытался заручиться поддержкой старого приятеля, Марка Эмилия Скавра, чтобы наконец отойти от дел и уединиться в небольшом поместье на берегу Тибра и предаться житейским усладам, коих он был лишен уже многие годы. В подвалах его белокаменной виллы хранились сокровища, привезенные с Пергамской войны – большей частью награбленные, но кое-что и заработанное на купеческом поприще, – и потому приближающаяся старость в сытости и довольствии прельщала Авла Порция гораздо больше, нежели нынешнее высокое положение в Понте, связанное с большим риском и постоянными путешествиями; от них уже начали поскрипывать кости и побаливать сердце.

Однако, ни Скавр, которого прочили в консулы, ни энная сумма золотом, всученная кому надо, ему не помогли – Сенат наотрез отказал в отставке. Мало того, ему еще пришлось выслушать и весьма нелестные мнения на свой счет от нескольких сенаторов, старых маразматиков, пытавшихся научить его уму-разуму – как нужно вести дела на этом, богами проклятом, Востоке. Внешне невозмутимый, но в глубине души взбешенный, он стоически выдержал пытку нравоучениями, и только дома дал волю гневу, собственноручно избив дубиной нерадивого раба, чего прежде никогда с ним не случалось.

Римский агент мысленно открыл шкатулку с секретным замком, где он обычно хранил самые ценные документы и наставления Сената. Там, в водонепроницаемом футляре, покоился кусок пергамента с привешенной на шнуре электровой печатью. Подобные документы выдавались Сенатом весьма редко и только ввиду чрезвычайных обстоятельств. Написанные киноварью строки подтверждали неограниченную власть Авла Порция Туберона в восточных провинциях и варварских государствах, пока еще не подвластных квиритам.