Басилевс - Гладкий Виталий Дмитриевич - Страница 102

Среди знати послышались одобрительные шепотки – Савмак сказал именно то, что от него и ждали.

Палак впился взглядом в закаменевшее лицо брата, словно пытаясь найти нечто скрытое и недосказанное. Но скорбные складки губ и густые нахмуренные брови ясно доказывали правдивость слов Савмака. Коротко выдохнув сквозь плотно сжатые уста, новый царь скифов подал знак, и старший энарей поднес наследнику боспорского престола керамическую чашу с лощеными боками; на ней белой краской были нарисованы Апи и Папай. Юноша с поклоном принял чашу и отпил ровно половину налитого в нее вина. До дна этот ритуальный сосуд осушил уже сам Палак. Братья обнялись. И тут же их обступили остальные сородичи, торопясь поприветствовать Савмака по скифскому обычаю – потершись носами, что означало братский поцелуй. Но вот после некоторого оживления снова наступила тишина.

Два энарея, взявшись за кованые кольца, отворили двустворчатую дверь. Савмак и Палак плечом к плечу вошли в парадный зал и, скорбно склоня головы, стали у застеленной персидским ковром скамьи, где лежал царь Скилур. Его лицо, покрытое тонким слоем подкрашенного воска, казалось живым, будто повелитель скифов лег подремать после сытного обеда, но тонкие золотые пластинки с чеканным изображением Священного Оленя, прикрывающие сомкнутые веки, указывали на то, что этот сон – последний, вечный. На царе был длиннополый кафтан, богато расшитый золотыми штампованными бляшками в виде звездочек, пчел, сердечек, львиных голов. Седые волосы прикрывал боевой царский шлем, начищенный до зеркального блеска. По бокам погребального ложа, у ног, стояли скамейки пониже. На одной из них, справа, лежало оружие, которое должны были положить в гробницу: лук, горит со стрелами, дротики, меч и нагайка с резной деревянной рукоятью. Скамейка по левую руку была сплошь уставлена снедью и кувшинами с вином: царь царей Скилур не должен ни в чем испытывать недостатка на длинном пути к прародителю Таргитаю.

Савмак быстрым пытливым взглядом окинул парадный зал. В нем мало что изменилось: тот же старый дедовский очаг в окружении резных стояков, ковры на полу, оружие, развешанное по стенам. Разве что он показался ниже и, как ни странно, родней, чем во времена детства. У очага-алтаря полукругом стояли жрецы в черных мантиях с капюшонами, скрывающими лица; монотонно покачиваясь взад-вперед, они тихо напевали слова древних заупокойных молитв. Ароматный дым тугими клубами спешил протолкнуться сквозь узкое вытяжное отверстие и седыми прядями растекался по недавно подновленной росписи потолка. Пахло дорогими заморскими благовониями и чебрецом.

Жрец-энарей, верховный хранитель священного царского очага, чье толстощекое лицо представляло сплошную рану, молча вручил Савмаку стрелу с новым наконечником, предварительно макнув ее в чашу с вином. С совершенно бесстрастным лицом юноша медленно проткнул стрелой левую руку и, сломав древко пополам, вернул обагренные кровью обломки женоподобному священнослужителю. Затем он достал нож и под одобрительные восклицания скифской знати надрезал мочки своих ушей. Кто-то из жрецов поторопился подставить под капающую на пол кровь золотой ритон с вином, который затем передал верховному хранителю царского очага. Энарей бросил в тлеющие угли половинки стрелы, плеснул туда же немного вина и торжественно вручил ритуальный сосуд Савмаку. Отпив глоток, юноша пустил ритон по кругу. Когда церемония жертвоприношения усопшему закончилась, все, пятясь, покинули парадный зал…

– Отец знал, что делает, – заплетающимся языком твердил Зальмоксис. – Когда он получил царский скипетр и власть над Таврикой, мы были нищие и голодные. Налей… – на дворе стояла глубокая ночь, и он был пьян как самый последний кочевник-конокрад. – Тебя еще не было, а я помню толпы увечных и сирых, изгнанных сарматами с берегов Данаприса[293]. Это сейчас аланы[294], сираки[295] и аорсы[296] поумерили свой пыл, а тогда… Отец построил Хабеи[297], Палакий[298], укрепил Неаполис, захватил Ольвию, заставил платить форос Боспор и Херсонес. Помню, уже с шестнадцати лет я сутками не слезал с коня. Под Напитом мы дрались с роксоланами, – да, да, роксоланами, нынешними нашим союзниками! – от зари до зари. Подо мною убили четырех коней, трава была скользкая от крови, нельзя было на ногах устоять. В свалке разили и своих и чужих. А как узнаешь? Спросить? Нету времени, да и глотки от крика только сипели. Я столько скальпов снял, что можно было из них шатер сшить. Одно жаль, – Зальмоксис сокрушенно покачал головой, – царь Гатал, отец Тасия, от меня ушел. Я уже было достал его, заарканил, но мой жеребец споткнулся – проклятая скотина! – и мне пришлось мордой землю пахать. Эх! Плесни еще…

– Может, хватит? – осторожно спросил Савмак. – Завтра в дорогу…

– Все там будем… – философски заметил старший брат и стал жевать вяленую конину. – Эта дорога от нас никуда не сбежит. Ты ведь знаешь, что я пью редко – некогда. А отца – жаль… Что там ни говори, а здесь он нужнее. Тем более – сейчас. Я уже далеко не молод, по ночам кости ломит, старые раны ноют. После боя молю богов, чтобы хоть к утру уснуть. Мои жены уже забыли, когда я в последний раз их постели мял… Проклятье! Омерзительная штука – старость. Иногда хочется отбросить щит и подставить грудь под дротик – пусть его! Боли я не боюсь, но, – он хрипло рассмеялся, – скальп жалко потерять. И постыдно – терпеть поражения я не привык. Вот так, мой петушок.

– Отца жалко, да… – задумчиво проронил Савмак. – Но я думаю, что Палак продолжит начатое отцом. Он опытный военачальник, умен…

– Ха-ха! – оскалил зубы Зальмоксис. – Как бы не так. Уж я-то его хорошо знаю. Ума у него и впрямь вполне достаточно для царского скипетра. Править, судить да рядить он мастак, не скрою. В другое время, при других обстоятельствах цены бы ему не было. Но! – он с многозначительным видом поднял вверх узловатый палец. – Главное качество любого правителя – предусмотрительность и осторожность. Прежде, чем сунуть руку в котел с похлебкой за жирным куском мяса, не мешало бы удостовериться, насколько она горяча. А вот этого как раз у Палака и не хватает. Посоветовать? Чур тебя! Вся беда в том, что сначала родилась гордыня, а потом уж наш царственный братец, – Зальмоксис недобро ухмыльнулся.

– А ты, как я вижу, недолюбливаешь Палака…

– С какой стати я должен его любить? Он стал соправителем отца еще неоперившимся птенцом по прихоти судьбы, тогда как я свое положение заработал кровью и потом. Пока он сытно ел и мягко спал, мой пустой живот чесал спинные позвонки, а на ребрах не было живого места от походных привалов, особенно когда мы воевали в горах тавров. Но! – Зальмоксис тряхнул головой и принял торжественный вид. – Что бы я ни думал, клятвы нашей царскому очагу – помнишь? – не нарушу, даже если с меня начнут живьем кожу сдирать.

Он помолчал, сосредоточенно глядя на медленно угасающий светильник – время было позднее, далеко за полночь, – а затем неожиданно коротко хохотнул:

– Ты, однако, братец, хорош гусь… Да не прикидывайся придурком, уж меня-то не проведешь. Нашел кого защищать – нашего несравненного, богами избранного… Тьху! Он тебя любит, как бык слепня. Только вот от твоей персоны ему хвостом никак не отмахнуться.

– Твоя правда, – спокойно согласился Савмак. – Есть кое-какие вещи, которые нельзя простить даже единокровному брату. Но клятву я тоже не забыл и никогда ее не нарушу.

– Вот таким ты мне нравишься больше, – Зальмоксис похлопал брата по плечу. – И еще одно – ты уж прости меня, если когда я был с тобой крут. Запомни – на меня можешь положиться в любом случае. В Пантикапее есть наши верные люди, если что – шли гонца, выручу.