Пещера Лейхтвейса. Том третий - Редер В. - Страница 154

— Я имел на то основания и доказательства.

— Об этом мы не будем спорить, — проговорил венгр, пожимая плечами. — Вы поддались внушениям моих врагов, но вы должны признать, что я был для вас верным другом, хорошим советником и покорным слугой, — я подчеркиваю это, — во всех ваших делах, вы понимаете меня?

Герцог крепко стиснул зубы и изменился в лице. На самом деле эти услуги, на которые намекал Батьяни, не были особенно целомудренными и касались главным образом женщин.

— Идите за мной, — сказал герцог цыгану. Он не хотел оставаться с негодяем на этом месте. Дворец был слишком близко, и кто-нибудь из слуг мог увидеть их. Батьяни с насмешливым поклоном последовал за герцогом.

— Вы ошиблись еще и в том, герцог, — заговорил Батьяни, — что думали удовлетворить меня деньгами. Деньги, если они представляют серьезную сумму, конечно, вещь хорошая, я ими не пренебрегаю, но в моем деле одних денег мне мало. Посредством усердия и самопожертвования я составил себе высокое положение при вашем дворе. Народ в Нассау называл меня фаворитом герцога Карла. Я был, как Ваша Светлость, вероятно, помнит, майором, имел звание камергера и принадлежал к немногим лицам, имеющим свободный вход в герцогские покои. Моя грудь была украшена орденами, я занимал выгодные должности. Одним словом. Ваша Светлость оказывал мне милости при каждом удобном случае. Если Ваша Светлость не желает, чтобы этот документ был напечатан по прошествии трех дней в самых распространенных в Европе газетах, то Ваша Светлость будет настолько милостив, что вернет мне все мои титулы, чины, должности, одним словом, вернет мне прежнее положение.

— Это невозможно! — воскликнул герцог. — Что скажут мои приближенные? Мои судебные власти преследуют вас как преступника, вы были заключены в тюрьму, бежали из нее и скрылись из государства, как беглец, а теперь я должен принять вас ко двору, предоставить вам самые почетные должности, дать вам высшие чины и отличия… опомнитесь, граф Батьяни, вы не можете требовать этого серьезно… просите у меня десять, двадцать тысяч талеров, и вы завтра получите их из моей кассы. Или еще лучше: так как роковой документ должен остаться в ваших руках, то вы будете награждены хорошей пожизненной пенсией, которая обеспечит вас.

— Я требую возвращения всех своих чинов и должностей, — спокойно проговорил Батьяни. — Если Ваша Светлость не желает мне их даровать, то наша беседа может быть окончена.

— Вы говорите со мной таким тоном… — вспылил герцог.

— Который изменится тотчас, как только Ваша Светлость согласится на мою просьбу.

— И вы действительно настаиваете быть принятым ко двору?

— Не только принятым ко двору, но занять при нем место любимца Вашей Светлости, как было раньше.

— Но я вас ненавижу, я вас презираю, граф Батьяни.

— Я также не питаю к вам особенно дружественных чувств, герцог, — заметил Батьяни, — но что же из этого? При европейских дворах разыгрывается столько комедий, что эта не будет исключением. Мы будем оба ненавидеть друг друга, а перед лицом света вы будете благосклонным герцогом, а я вашим покорным слугой.

— И вы позаботитесь, — проговорил герцог, — чтобы ваше поведение и образ действий никогда не напоминали о причине вашего возвращения?

— Я буду хранить тайну как могила. Ваша Светлость.

— Ну, хорошо, — закончил с тяжелым вздохом герцог. — Я вижу, что бессилен. Я согласен на ваши требования. Теперь оставьте меня, граф Батьяни. Будьте уверены, что я сдержу свое слово, герцогское слово. Завтра вы узнаете больше… Где вас можно будет найти?

— Я остановился в гостинице «Лебедь» в Висбадене.

Герцог гордым кивком головы показал, что разговор окончен.

Батьяни с глубоким поклоном удалился. На другой день придворный церемониймейстер действительно появился в гостинице «Лебедь». Он вручил Батьяни знаки всех орденов и назначений, которыми он пользовался раньше. В то же время в официальной, правительственной газете Висбадена появилось длинное витиеватое разъяснение. Из него надо было заключить, что подозрения, возведенные на известного любимца герцога и вызвавшие судебное преследование против почетной личности, ныне теряют силу, и невинность Батьяни установлена. Чтобы вознаградить графа Батьяни, всемилостивейший герцог в своем неистощимом великодушии решил восстановить графа Сандора Батьяни в его прежнем положении при дворе. С этой целью ему возвращены его ордена и должность. С гордо поднятой головой катается он нынче в великолепном экипаже по берегу Рейна. Те самые люди, которые только что произносили его имя с презрением, теперь кланяются ему в пояс. Батьяни вернул себе прежнее влияние. Он мог замолвить за того или другого словечко герцогу.

Так как в это время и умерла бингенская нищая, оставив сыну разбойника Лейхтвейса семьдесят тысяч талеров, то Батьяни обратился за справками в канцелярию герцога и потребовал от последнего, чтобы мальчик был отдан в его, Сандора Батьяни, руки.

Герцог Карл сначала не согласился на это требование.

— Я знаю, что Генрих Антон Лейхтвейс был вашим заклятым врагом, граф Батьяни, — возразил герцог. — Если вы желаете взять его сына, то делаете это не с доброй целью, а для того, чтобы насытить вашу ненависть и жажду мести. Но вымещать на невинном ребенке то, в чем виноваты его родители, будет бесчеловечно, граф Батьяни. Я не могу подвергнуть лишениям и дурному обращению бедного, беззащитного ребенка.

— Я высказываю Вашей Светлости мое первое желание, — почти гневно возразил Батьяни, — и обязательно рассчитываю на его исполнение. Пусть Ваша Светлость вспомнит о документе, по которому не один мальчик, а пятьсот взрослых немцев были подвергнуты мучениям, нужде и несчастью. Было ли это человечнее?

Герцог быстро отвернулся к окну и прижал к его стеклу свой пылающий лоб.

Одновременно с объявлением указа о назначении Батьяни воспитателем молодого Лейхтвейса, герцог — чтобы придать этому акту хоть некоторую законность и справедливость, — объявил во всеуслышание, что намерен сделать из мальчика отважного офицера, для чего лучшим наставником считает графа Сандора Батьяни. Таким образом несчастный ребенок попал в руки дьявола в образе человеческом, употреблявшего свою власть на то, чтобы мучить и истязать сына ненавистного ему человека и оттолкнувшей его женщины.

После этого отступления мы снова вернемся в Кровавый замок, где разыгрывалась вышеупомянутая отвратительная сцена. Мальчик поднялся, всхлипывая, с земли и бросился в ноги своему мучителю.

— Послушай, зачем ты так бьешь меня? Зачем заставляешь терпеть голод и нужду? Зачем никогда не выпускаешь меня за эти стены? Внизу протекает Рейн, я вижу его из окна этой комнаты, — его волны так весело переливаются, в траве растут цветы — они нежны и так хорошо пахнут, на берегу насыпаны камешки — они так сверкают на солнце. Но мне никогда не позволяют купаться в Рейне, поиграть камушками, понюхать душистых цветов. Я узник, несчастный, жалкий узник, но не знаю, какое я сделал преступление? Ты жестокий человек, что я тебе сделал, что ты до смерти хочешь замучить меня?

— Что ты мне сделал, маленькая шельма? — грубо рассмеялся Батьяни. — У меня имеются некоторые счеты с твоими родителями, и так как я не могу добраться до них, то я пользуюсь тобой. Ха, ха, ха, сын должен платить долги родителей! По крайней мере, я с тебя верну хоть часть причитающихся мне процентов.

При этих словах безжалостный негодяй снова начал бить беззащитного ребенка. Чтобы увернуться от ударов плети, кружившейся вокруг его головы, мальчик был вынужден отступать все дальше. Батьяни со злым намерением загонял его все ближе к пылающему камину. Горячие солнечные лучи и без того накаляли крышу башни, так что в ней была изнуряющая жара. Тем не менее Батьяни приказывал каждый день наваливать полный камин дров и затапливать его, чтобы сделать маленькому Антону невыносимым пребывание в этом пекле и способствовать истощению его и без того ослабевшего организма.

— Я не могу отступать дальше… — жаловался ребенок, — если ты будешь все гнать меня, то я попаду в камин.