Пещера Лейхтвейса. Том третий - Редер В. - Страница 146

— Сюрприз? Ты ничего не говорила мне о нем!

— Подарок к рождению нужно всегда держать в большом секрете, — пояснила Лора. — Я хотела молчать об этой тайне до тех пор, пока мне можно будет открыть ее мужу. Ах, Елизавета, я буду счастлива, как ребенок, когда обрадую Гейнца моим подарком.

— Но какой подарок и откуда ты могла достать его здесь? — спросила любопытная Елизавета. — Ты за последние недели никуда не выходила из нашей глуши.

— О! — рассмеялась весело Лора и опустилась на одну из скамеек, стоявших по обе стороны стола. — Подойди сюда, Елизавета, я все расскажу тебе.

Елизавета опустилась рядом с Лорой на скамью.

— Разве ты не заметила, что прошлый раз почтальон, который приносит нам еженедельно из города письма, — Господи, мы получаем их так мало, — что этот красивый старик дал мне потихоньку пакет?

— Пакет? — переспросила Елизавета. — Ах, да, да, но я думала, что это провизия или вообще какой-нибудь товар, который ты выписала из города.

— А ты не обратила внимание на марки, которые были наклеены на нем?

— Я не заметила…

— Ну так видишь, на нем были марки с гербами Турна и Таксиса, которые служат почтовыми знаками для всей Германии. Герцог Турна и Таксиса — старший почтмейстер Германии, и все посылки проходят через его руки.

— Ты выписала из Германии подарок для твоего Гейнца?

— Да, из Германии, дорогая Елизавета, и, если хочешь, то даже из Висбадена.

— Из нашего милого Висбадена? — воскликнула жена Зигриста. — С нашей родины? Слушай, Лора, не мучь дольше меня, скажи, что ты могла выписать для Лейхтвейса из Висбадена?

— Кое-что, о чем уже давно тосковала душа Гейнца.

— И что же это?

— Газеты. Да, газеты нашей милой, далекой родины. Ах, Елизавета, если ты бы знала, как томился Лейхтвейс и как давно ему хотелось получить сведения о том, что делалось на его родине. Он сказал мне раз: «Лора, если бы я хоть изредка мог иметь клочок газеты, мне кажется, тогда я не так бы тосковал о нашей дорогой немецкой отчизне. Если б я только знал, что делается вокруг Нероберга, в Висбадене, Бибрихе, Франкфурте-на-Майне. Я мог бы тогда перенестись воображением туда, где мы с тобой и нашими друзьями были так счастливы. Но нет, — продолжал он с тяжелым вздохом, — как могу я написать домой о высылке газеты? Это ведь откроет наше местопребывание». Этот вздох тяжелым ударом отдался в моем сердце, и я придумывала, как осуществить его мечту.

— И как же это удалось тебе? — спросила Елизавета.

— Знаешь старого Шмуля?

— Еврея-разносчика? — быстро воскликнула Елизавета. — Который постоянно шествует по Аризоне с тяжелым тюком за спиной, переходя от фермы к ферме, исполняя все поручения их хозяев, без чего последним пришлось бы самим предпринимать частые и далекие поездки? О, он славный старик, и я не знаю еврея честней и услужливее его.

— Ты права, — ответила Лора, — старый Шмуль — добрый и отзывчивый человек. Он всегда с радостью готов оказать всякую услугу и исполняет охотно всякое поручение, какое бы ему ни дали. Право, отличный человек. Ну, так вот видишь, Елизавета, последний раз, когда Шмуль был у нас, я отвела его в сторону и спросила, не согласится ли он отправить в Европу, но тихонько от всех, мое письмо и получить на свое имя пакет с газетами? Шмуль согласился с радостью. Я села и сейчас же написала письмо доброму пастору Доцгейма Натану Финкелю. Я сообщила ему, где мы находимся, рассказала обо всем, что мы пережили, и просила выслать побольше висбаденских газет на имя Шмуля. «Боже праведный! — воскликнул Шмуль, прочитав адрес на моем письме. — Этот господин называется Натаном и он священник в Доцгейме? Уж не сын ли это моей возлюбленной сестры, бывшей замужем за Илиасом Финкелем? Тяжелую жизнь имела бедная женщина с этим жадным, скупым, бессердечным человеком». С этими словами Шмуль взял мое письмо. Оно пошло по назначению, и в ответ были получены газеты. Так как Шмуль не мог попасть в наши края, то он переслал их по почте. Сегодня после обеда я их передам мужу. Ты увидишь, Елизавета, как он искренне обрадуется им.

— Да, отличная это была у тебя мысль, Лора, — проговорила жена Зигриста. — Наш отважный Лейхтвейс всеми фибрами своего сердца принадлежит Германии, он не может говорить о ней без слез на глазах.

Лора задумчиво склонила голову.

— Мне кажется, несмотря на все счастье, которое мы нашли здесь, несмотря на нашу хорошую обеспеченную жизнь и благосостояние, он продолжает тосковать по нашей пещере под Неробергом. Я подозреваю, что здешняя мирная жизнь не удовлетворяет его кипучей деятельной натуры. Он привык к жизни, полной приключений. Ему нужны борьба и опасность. Кровь бьет в нем горячим ключом.

— Да, мужчины, уж эти мне мужчины! — вздыхала Елизавета. — Мы, женщины, смотрим на вещи совсем иначе, не правда ли, Лора? Мы счастливы тем, что, наконец, вступили в мирную пристань, и нам ни в чем не хотелось бы изменить нашей теперешней жизни!

— Нет, — твердо ответила Лора, — я не поменялась бы ни с одной королевой, такой счастливой я чувствую себя теперь. Одно сознание, что мой муж не подвергается здесь опасности попасть в какую-нибудь ловушку, что я не должна вечно дрожать за его жизнь и за жизнь товарищей, уже ради одного этого сознания своей безопасности я никогда не уеду из Америки и не допущу, чтобы муж мой покинул ее.

— Держись твердо этого решения, Лора, — заметила Елизавета, — пусть никогда наша нога не ступит на немецкую землю, где имена наших мужей подвергаются хуле, где назначена награда за их головы и где их ждет тюрьма, виселица и казнь.

Лора ничего не ответила.

В эту минуту на лесной просеке показались Лейхтвейс и его товарищи. Они возвращались с поля, лежащего довольно далеко от Лораберга. Жатва стоила им порядочного труда. Какими молодцами смотрели эти люди, возвращавшиеся медленно домой после тяжелого труда. Они были совсем легко одеты: в летних брюках, белых рубахах; на ногах — сандалии. Через плечо были перекинуты косы и другие земледельческие орудия. Их загорелые, обрамленные бородами лица и статные фигуры дышали силой и здоровьем. Впереди шел Лейхтвейс. Он был ростом на целую голову выше своих друзей. Кто увидел бы его в эту минуту, тот не поверил бы, что этому человеку пошел сегодня тридцать восьмой год, и никогда не дал бы ему больше двадцати восьми.

Лора и Елизавета пошли навстречу мужчинам и расцеловались со своими мужьями.

— Итак, друзья, — заговорил Лейхтвейс, бросив на траву косу, что вслед за ним сделали и другие, — работа на сегодня окончена. Сегодняшнее послеобеденное время мы посвятим удовольствиям и воспоминаниям. Женщины, подавайте, что у вас приготовлено. Не забудьте только принести из погреба лучшее калифорнийское вино. Ах, как вы отлично украсили стол! Право, можно подумать, что мы находимся где-нибудь в Германии, а мой дом — приходский дом деревенского священника, перед дверью которого накрыт этот стол. Садитесь, друзья, садитесь… После прилежной работы приятно отдохнуть. Сегодня наши руки изрядно потрудились, и мы с чистой совестью можем приняться за еду.

Он сел за стол под старым дубом, Лора поместилась рядом с ним. Остальные места заняли Зигрист, Рорбек, Бенсберг и Резике. Елизавета на сегодня взяла на себя обязанность хозяйничать и прислуживать. Она поспешила в дом и скоро вернулась, держа в руках дымящуюся миску. Девятый прибор, накрытый на столе, остался незанятым. Не ждали ли жители Лораберга к себе сегодня гостей? Мы это сейчас узнаем. В миске был куриный суп. В крепком, вкусном бульоне, плавали куски кур иного мяса. Но прежде, чем кто-либо притронулся к еде, Лейхтвейс произнес спокойно:

— Предобеденную молитву, Лора, прочитай ты. Ознаменуй ею сегодняшний день.

И красавица Лора, сложив благоговейно руки, произнесла несколько строф, которыми ежедневно начиналась трапеза знаменитого разбойника: