Пещера Лейхтвейса. Том третий - Редер В. - Страница 139

— Но как же мы переберемся через реку? — спросил Лейхтвейс.

— Ну, конечно, по воздуху, — смеясь возразил охотник, — но надеюсь, что все вы умеете плавать. Поэтому, если не найдется лодок, так вы не бойтесь воды — выкупайтесь или поищите брод. Я знаю, что где-то там река не очень глубока. В то же самое время вы, господин Зонненкамп, с двадцатью людьми расположитесь на утесах с одной стороны котловины, вы, майор, с таким же числом людей — на другой. Сама ночь послужит нам прикрытием, и даже кошачьи глаза индейцев не сумеют нас заметить в густом кустарнике, покрывающем склоны хребтов. Как только вы услышите первый выстрел, так сейчас же направляйте огонь и палите по краснокожим чертям, пока хватит пуль. Целиться с наших утесов, разумеется, немыслимо, но если и не каждая ваша пуля попадет в индейца, то по крайней мере они произведут смятение в стане, и проклятые дикари вообразят, что для истребления их появилась половина всех американских войск. Вот мой военный план. Так возьмемся за дело. А сейчас… Эй, парень!.. Подай-ка мне еще этого черепашьего супа: он превосходен. Жаль только, что ваши консервы начинают подходить к концу.

И старый Боб принялся уплетать черепаший суп, точно сейчас составил план не для кровопролитного боя, а для какого-то веселого пикника.

— Ах, да, — сказал он вдруг, когда съел весь суп и вытер седые усы. — Надо вам сказать, что сам я отправлюсь в путь вперед и один. У меня там еще одно маленькое дело, которое тоже входит в военный план, но о котором пока еще незачем знать — смотрите только, чтобы к полуночи все были на своих местах.

Лейхтвейсу и хозяевам очень хотелось знать, какое это было дело, ради которого охотник намеревался отправиться к стану апачей раньше других, но они знали, что все вопросы не привели бы ни к чему: старый Боб хорошо знал всякие военные уловки, но лучше всего он знал одно дело — молчать, когда не следовало говорить.

После обеда Лейхтвейс вернулся к своим товарищам. Те дружно сидели под дубом и, за исключением Зигриста и Барберини, за стаканом вина уже почти успели забыть о пережитых опасностях. Лейхтвейс в коротких словах передал им разговор в палатке Зонненкампа, сообщил им о военном плане Боба, но при всем этом ни разу не назвал имени купца, чтобы преждевременно не испугать Барберини. Бедная женщина ведь перестрадала еще более других, и сознание того, что она находится в непосредственной близости от своего мужа, совершенно отняло бы у нее всякое спокойствие духа.

Разбойники расположились на покой. Зонненкамп прислал им теплые одеяла и подушки: утомленные всем пережитым, они разлеглись под дубом, чтобы снова, как в былое время, в дни вольной разбойничьей жизни, провести ночь под открытым небом. Но Лейхтвейс и Зигрист не спали: они говорили о своих женах, стараясь поддержать и утешить друг друга. Наконец и их одолела дремота, они легли, и лучший утешитель — сон сомкнул их усталые веки. Он дал им лучшее подкрепление: заставил их на время забыться.

Но в лагере Зонненкампа не спал еще один человек. Это был Боб-охотник. Попрощавшись с Зонненкампом и его зятем, старик закурил любимую трубку и вышел из палатки, чтобы подышать свежим ночным воздухом. Но почему-то он взял с собою большой кожаный мешок, в котором обыкновенно держал всякие предметы, необходимые в дороге. Мешок на толстой веревке висел у него через левое плечо. С трубкою во рту старик неторопливо направился туда, где еще курились развалины Лораберга. Из-под груды мусора и тлеющей золы поднимались тонкие струйки дыма: все представляло грустную картину разрушения и смерти. Но старый Боб, по-видимому, чувствовал себя здесь прекрасно. Он подошел к невысокой стене, еще уцелевшей от какого-то строения, и погрузился в раздумье, пуская густые клубы дыма.

— Ей-Богу, — сказал он про себя, — здесь меня никто не увидит: эта стена закроет меня со стороны всякого любопытного глаза, здесь я могу спокойно приняться за дело.

Он набрал щепок, несколько кусков обгорелых досок, в изобилии валявшихся кругом и быстро развел веселый огонь. Когда костер разгорелся, он отложил трубку, снял с плеча мешок и стал доставать из него различные предметы: маленький котелок, складную железную палку с загнутым на конце острием, наконец крепко закупоренную жестянку. Железную палку он воткнул в землю так, что загнутый конец ее пришелся как раз над костром, а затем подвесил на нее котелок. Пламя лизнуло дно котелка. После этого Боб открыл жестянку, содержавшую какую-то воскообразную массу, отломал несколько кусочков этой массы и бросил их в котелок, а жестянку снова закрыл и спрятал в кожаном мешке. Сделав все эти приготовления, Боб открыл какую-то бутылку, очевидно, содержавшую виски, и, налив себе на руки несколько капель алкоголя, принялся натирать себе руки.

— С этими чертями надо быть поосторожнее, — проговорил он, — малейшая ранка — и все пропало, смерть неизбежна.

Он опять полез в мешок и на этот раз достал оттуда большой ломоть хлеба, с которого срезал корку, а мякиш раскрошил на маленькие куски и накатал из них шариков. Когда эта работа была окончена, он заглянул в котел. Воскообразная масса, нагретая пламенем, уже успела растаять, и котел наполнился тягучей, как сироп, жидкостью, с неприятным сладковатым запахом.

— Хорошо. Очень хорошо, — сказал про себя Боб. — От одного этого запаха животные уже приходят в исступление, а когда еще и нажрутся этой прелести, тогда… ха! ха! ха! Хотел бы я посмотреть на своих друзей апачей, когда они увидят своих коней.

И с этими словами старик, сердито ухмыляясь, начал бросать в котел один хлебный шарик за другим. Хорошенько покатав их в сладкой жидкости, он осторожно вынул их с помощью двух деревянных палочек, разложил рядом с собою на земле и дал им остыть. Шарики покрылись сплошной блестящей глазурью, похожей на стекло. Старик, все ухмыляясь, насчитал их восемнадцать штук.

— Этого мало, — проговорил он, — но ничего. Они довольно большие: я разрежу каждый из них на четыре части — тогда хватит.

Боб спрятал приготовленное им загадочное печенье в мешок, потушил огонь, сложил палку и котелок и, опять тщательно вымыв спиртом руки, благодушно закурил свою трубку.

На другой день, когда Лейхтвейс открыл глаза, солнце стояло уже довольно высоко.

— Экий сон, — проворчал над ним какой-то голос. — Вот уж целых пятнадцать минут я вожусь с тобой, а все никак не могу тебя растолкать. Впрочем, верю, что после этакой встряски всякому захочется спать, в особенности если накануне всю ночь пришлось оставаться на ногах, да вдобавок тебя еще чуть было не повесили. Но теперь пора, Генрих Антон Лейхтвейс. Поднимайся, нам с тобой необходимо переговорить. Пойдем вон туда к дубу. То, что я хочу тебе сообщить, других пока не касается.

Так говорил старый Боб. Плотный, коренастый, как могучее дерево девственного леса, он смотрел бодро и весело, и никто, глядя на него, не сказал бы, что и он в эту ночь поспал не более двух часов. Ранним утром, когда солнце только что взошло, он выкупался в соседней реке, и холодная вода сразу освежила его крепкое тело. Теперь он уже курил трубку, а в глазах его горела предприимчивая отвага. Лейхтвейс резко вскочил на ноги. Убедившись, что и Зигрист и все остальные его товарищи спят крепким сном, он пошел с Бобом к указанному им дубу.

— А господин Зонненкамп и майор спят еще? — спросил он траппера.

— Да, — ответил старик, — спят как убитые. Я нарочно не разбудил их: в предстоящую ночь не придется сомкнуть очей и не мешает выспаться, в особенности тем, которые, как вы, не привыкли оставаться без сна. Что касается меня, так я — дело другое. Я — ночная птица. На охоте не до сна; иной раз, пока поймаешь в ловушку бобра или другого какого зверя, — сколько ночей приходится просиживать на карауле, все ожидая, когда же проклятая тварь соблаговолит наконец пойти на приготовленную для нее приманку. Однако к делу. Слушай, Генрих Антон Лейхтвейс, что я тебе скажу. Помнишь, я говорил уже вчера, что вы двинетесь в стан апачей без меня, а я сам пойду вперед один?