Зима Гелликонии - Олдисс Брайан Уилсон - Страница 90

Но более всего Лутерина поразили глаза Инсил. Они изменились. Зрачки казались огромными — из-за того внимания, с которым она смотрела на него, решил он. Белков почти не было видно, и он восхищенно подумал: «В этих зрачках можно увидеть душу Инсил».

Но ей нежно сказал:

— Два профиля в поисках лица?

— Я уже об этом позабыла. Жизнь в Харнабхаре с каждым годом становится все скучнее — грязнее, мрачнее, лживее. Но этого следовало ожидать. Все оскудевает. И наши души тоже.

Она потерла руки — жест, которого он не мог припомнить.

— Но ты продолжаешь жить, Инсил. Ты самая красивая женщина из всех, кого я помню.

Это признание далось ему не без усилия, и он понял, сколько труда потребуется для того, чтобы снова научиться общению. Преодолевая трудности светской беседы, он чувствовал, как в нем просыпаются старые привычки — среди прочих и привычка неизменно быть вежливым с женщинами.

— Не лги, Лутерин. Колесо изготовлено для того, чтобы превращать мужчин в святых, не правда ли? Ты обратил внимание, что я не спрашиваю тебя о том, что ты чувствовал там?

— Ты вышла замуж, Сил?

Ее глаза стали огромными. Она прошептала чуть слышно — но ее слова так и сочились ядом:

— Конечно вышла, болван! Эсикананзи лучше обращаются с рабами, чем с членами своей семьи. И какая женщина сможет выжить в этой глуши, не продав себя предусмотрительно человеку с тугим кошельком?

Она пошатнулась.

— Мы уже всесторонне обсудили этот знаменательный вопрос, когда ты был одним из кандидатов.

Она говорила чересчур быстро для него.

— Так ты продалась, Сил? Что ты имеешь в виду?

— Ты полностью оторвался от жизни, после того как воткнул нож в своего столь горячо любимого папу. Не сказать, чтобы я очень уж сильно винила тебя в том, что ты прикончил человека, который убил того, кто забрал мою драгоценную невинность, — твоего брата Фавина.

Слова, произнесенные с наигранной бодростью, пока Инсил улыбалась проходящим мимо, мгновенно открыли в сердце Лутерина старую рану. Сколько раз внутри Колеса он вспоминал водопад и смерть брата. Вопрос, почему Фавин, многообещающий молодой офицер, решился на последний прыжок, остался; объяснения отцовского духа не дали ему нужного ответа. Возможно, он сам все время старался не замечать ответ.

Забыв о том, кто в этой толпе людей с бледными губами мог увидеть его, он схватил Инсил за руку.

— Что ты хочешь сказать о Фавине? Ведь он покончил с собой.

Она резко вырвалась, улыбаясь.

— Ради Азоиаксика, не трогай меня. Мой муж здесь, и он смотрит. С этих пор между нами ничего не должно быть, Лутерин. Ступай прочь! Мне больно на тебя смотреть.

Он оглянулся по сторонам, лихорадочно обшаривая взглядом толпу. С другого края зала на него с неприкрытой враждебностью глядела пара глаз на длинном лице.

Он уронил бокал на пол.

— О, Прародительница... только не Аспераманка, этот предатель!

Красное вино пропитало белый ковер.

Махнув рукой Аспераманке, Инсил проговорила:

— Мы хорошая пара, Владетель и я. Он хотел невесту из благородной семьи. Мне нужно было выжить. Мы умеем делать друг друга счастливыми.

Когда Аспераманка отвернулся к своим собеседникам, Инсил язвительно произнесла:

— Все эти мужчины в коже, отправляющиеся верхом в леса... почему они так любят вонь друг друга? Когда они съезжаются вместе, эти кровные братья, в лесной глуши, то творят там тайные дела. Твой отец, мой отец, Аспераманка... Фавин был не похож на них.

— Я рад, если ты любила его. Мы можем уйти отсюда и поговорить наедине?

Инсил с отвращением оглянулась на присутствующих.

— Что нам принесет этот краткий миг откровенности, сколько сложностей и бед? Столько же, сколько принесло мне мое недолгое счастье. Фавин был не из тех, кто так рвется в каспиарны со своими толстозадыми приятелями. Он ездил ко мне.

— Ты сказала, что мой отец убил его. Ты пьяна?

В том, как Инсил говорила и как держалась, сквозило безумие. Снова оказаться рядом с ней, ступить в круг старых мучений — время будто остановилось. Словно отворили старый пыльный шкаф; но привычные вещи приобрели от старости вид уродливый и обветшалый.

Инсил не удосужилась даже кивнуть головой.

— У Фавина было все, для чего стоило жить... например, я.

— Не так громко!

— Фавин! — закричала она, и все головы повернулись к ним. Инсил двинулась сквозь толпу, Лутерин шагнул за ней. — Фавин узнал, что «охота» твоего отца подразумевала поездки в Аскитош и что отец — олигарх. Фавин все понял. Он бросил вызов твоему отцу. Твой отец застрелил его и сбросил с края утеса.

Женщина, исполняющая роль хозяйки, прервала их разговор, и они отошли друг от друга. Лутерин взял новый бокал йядахла, но тут же поставил вино, так сильно тряслись руки. На миг ему снова удалось обратиться к Инсил, перебив церковника, который что-то втолковывал ей:

— Инсил — то, что ты сказала, ужасно! Откуда ты узнала, что отец убил Фавина? Ты была там? Или ты лжешь?

— Конечно нет. Я узнала потом — когда ты валялся без чувств — своим обычным способом, подслушала. Мой отец все знал. Он был доволен — смерть Фавина была мне наказанием... Я просто не могла поверить в то, что услышала. Когда он обо всем рассказал моей матери, та смеялась. Я не верила своим ушам. Но в отличие от тебя не упала в обморок длиной в год.

— Но я ничего не знал... я ни о чем не подозревал, даже вообразить не мог.

Она взглянула на него с презрением, зрачками в пол-лица.

— Ты и сейчас сама наивность. Роковая наивность. О, я могу все рассказать...

— Инсил, только не говори никому, иначе наживешь кучу врагов.

Но ее взгляд был тверд, и она снова рассмеялась.

— От тебя мне нет и никогда не было никакого толку. Я уверена в том, что дети интуитивно чувствуют настоящий нрав родителей, не тот, который родители показывают всему миру. И ты чуял норов отца, его истинную природу, и притворился мертвым, чтобы избежать его мести. Но умерла на самом деле только я.

К ним шел Аспераманка.

— Через пять минут встретимся в коридоре, — быстро сказала Инсил Лутерину и повернулась к мужу, приветливо протягивая к нему руки.

Лутерин отошел в сторону. Он прислонился к стене, стараясь успокоить бурю чувств.

— О, Прародительница... — простонал он.

— Могу представить, как толпа угнетает вас, привыкшего к одиночеству, — проговорил кто-то, проходя мимо.

Вся его жизнь перевернулась и продолжала переворачиваться. То, что происходило с ним прежде, было фальшиво, он был другой, всю свою жизнь он притворялся другим. Даже его отвага на поле битвы — там ему удалось дать выход скрываемой столько времени муке — значит, это была вовсе не отвага? Быть может, войны — это просто освобождение от мук, а не чистое насилие? Он понял, что не знал и не понимал ничего. Он цеплялся за свою невинность, боялся правды.

Теперь он вспомнил, что после смерти брата пережил момент истины. Они с Фавном были очень близки. В вечер смерти Фавина он пережил физическое потрясение, однако отец объявил о смерти сына только на следующий день, сказал, что Фавин умер на день позже. И это небольшое на первый взгляд несоответствие поразило его юное сознание, все отравило. Постепенно — он мог это предвидеть — с освобождением от яда к нему придет радость. Но освобождение от яда еще не закончилось.

У него дрожали ноги.

В путанице собственных мыслей он почти забыл об Инсил. Ее странное состояние вселяло тревогу. Он зашагал к коридору, где она просила ждать, — со страхом гадая, что же еще услышит от нее.

Путь ему преградили церковники, и Лутерина вовлекли в оживленную беседу, преимущественно о важности момента и о том, чего ждать теперь, когда природа ожесточится еще больше. За разговором церковники пожирали маленькие мясные пирожки в форме птичек, и Лутерин подумал, что ему нет дела до этой церемонии, свидетелем и участником которой он оказался.

Разговор прервался, и все взгляды обратились к дальней стороне зала.