Зима Гелликонии - Олдисс Брайан Уилсон - Страница 77

— Подойди ближе, Лутерин, — сказало это лицо. Голос был низкий и чуть медлительный, словно подбородку чрезвычайно не хотелось тревожить пригорок зоба, лежащий под ним.

— Я рад, что ты наконец вернулся, отец, — проговорил Лутерин, подходя. — Твоя охота была удачной?

— Достаточно удачной. Ты так изменился, что я едва узнал тебя.

— Все, кому посчастливилось выжить после болезни, меняются, их тела принимают более компактные размеры, чтобы противостоять Вейр-Зиме, отец. Хочу заверить, что отлично себя чувствую.

С этими словами он взял отца за аккуратную руку.

Эбсток Эсикананзи подал голос:

— Фагоры наверняка тоже отлично себя чувствуют, хотя доказано, что двурогие — носители болезни.

— Я выздоровел от болезни. Я не переносчик.

— Мы уверены, что так и есть, дорогой, — сказала мать.

Лутерин повернулся к матери, и тут отец сурово изрек:

— Лутерин, я хочу, чтобы ты вышел в соседний зал и дождался меня там. Я скоро приду. У нас есть личный вопрос, который следует обсудить.

— Что-то случилось?

Лутерин взглянул отцу в глаза и ощутил всю силу его взгляда. Потом молча поклонился и вышел в соседний зал.

Оказавшись в одиночестве, он пустился кружить по залу, не слыша мерного звона своего колокольчика. Он не мог понять, отчего отец так холодно говорил с ним. Само собой, этот легендарный августейший человек всегда держался отстраненно, но то было лишь одно из привычных отцовских качеств, такое же обыденное, как отцовский зоб.

Лутерин позвал раба и велел ему привести из покоев Торес Лахл.

Она пришла, не понимая, для чего ее вызвали. Когда она вошла в зал, Лутерин подумал, как притягательно для него ее изменившееся тело. Пятна обморожения на ее щеках уже исчезли, излеченные.

— Куда ты так внезапно уехал? Почему тебя не было так долго?

В ее голосе звучали вызов и обида, хотя она улыбнулась ему и взяла за руку.

Поцеловав ее, он сказал:

— Мне по званию полагается подолгу пропадать на охоте. Это в крови у нашего семейства. Теперь выслушай меня: я очень за тебя беспокоюсь. Мой отец вернулся, и, как я вижу, он рассержен. Возможно, это касается именно тебя, потому что моя мать и Инсил говорят с ним.

— Мне жаль, что ты, Лутерин, не с ними и не можешь приветствовать отца.

— Это поправимо, — быстро проговорил он, отмахнувшись. — Послушай, я хочу кое-что дать тебе.

Лутерин отошел в нишу, где стоял большой деревянный буфет. Достав из кармана ключи, он отомкнул дверцу буфета. Внутри висело несколько дюжин тяжелых ключей, каждый с биркой. Нахмурившись, он провел пальцем по рядам ключей.

— У твоего отца мания все запирать, — с улыбкой сказала Торес.

— Не глупи. Он ведь Хранитель. И наше поместье должно быть не просто домом — домом, способным превратиться в крепость.

Он нашел то, что искал и снял с крючка большой ржавый ключ почти в ладонь длиной.

— Этого ключа никто не хватится, — сказал он, снова запирая буфет. — Возьми его. Спрячь. Это ключ от часовни, построенной твоим земляком, королем-святым. Помнишь, там, в лесу? Могут возникнуть неприятности — возможно, ничего серьезного, точно не знаю, что и когда. Возможно, из-за паука. Я не хочу, чтобы тебе причинили вред. Если со мной что-то случится, потом могут схватить и тебя. Тебе может угрожать опасность. Тогда беги и спрячься в часовне. Возьми с собой рабыню — они все мечтают о побеге. Выбери женщину, которая хорошо знает Харнабхар, лучше крестьянку.

Торес опустила ключ в карман своих новых одежд.

— А что с тобой может случиться?

Она стиснула его руку.

— Возможно, ничего — у меня просто предчувствие.

Он услышал, как открылась дверь. Стуча когтями по плиткам пола, вбежали несколько суетливых гончих. Он толкнул Торес Лахл в тень буфета и вышел на середину зала. В зал вошел отец. Следом, позванивая колокольчиками на поясах, шествовали с полдюжины вооруженных людей.

— Нам нужно поговорить, — сказал Лобанстер, подняв палец. Потом повернулся и двинулся на первый этаж, в небольшую комнату со стенами, обшитыми деревянными панелями. Лутерин послушно шел за ним, а позади, поодаль, молча шагали вооруженные люди. Последний запер за собой дверь. С шипением зажглись биогазовые рожки.

Кроме деревянной скамьи и стола в комнате почти ничего не было. Здесь проводились допросы. Другая деревянная дверь, тяжелая, сейчас запертая, была обита полосами железа. Отсюда ступени вели в подвал с колодцем, в котором никогда не замерзала вода. Легенды гласили, что в самую холодную пору зимы там же сберегались наиболее ценные породистые животные.

— О чем бы мы теперь ни говорили, отец, я хочу, чтобы это осталось между нами, — сказал Лутерин. — Я даже не знаю, что это за господа у двери, хотя они чувствуют себя в нашем доме вполне свободно. Они не похожи на егерей.

— Они вернулись из Брибахра, — ответил Лобанстер, выговаривая слова так, словно получал от них холодное удовольствие. — Сегодня благородному человеку не обойтись без телохранителей. Ты слишком молод, чтобы осознать, какой раскол может внести чума в устройство государства. Сначала болезнь разрушает малые группы людей, потом принимается за большие. Появляется опасность распада всей нации.

У странных незнакомцев вид был очень серьезный. В тесной комнатке невозможно было далеко отодвинуться от них. Только Лобанстер стоял в стороне, неподвижный, отгородившись столом и барабаня пальцами по столешнице.

— Отец, мне оскорбительно то, что мы вынуждены говорить откровенно при незнакомцах. Мне это противно. Но я скажу тебе — и им тоже, если у них хватит совести стоять и слушать, — что в твоих словах наверняка все правда, но есть и большая правда, которой ты пренебрег. Есть другие причины вымирания нашей нации, отличные от болезни. Против занятия пауком — а это означает против людей и церкви — применяются очень жесткие меры, при этом жестокость превышает все разумные пределы, и в итоге все это повлечет еще большие потери, чем жирная смерть...

— Молчать, мальчишка!

Рука отца взметнулась к горлу.

— Жестокость — часть самой природы. Где еще искать милосердия? Только в человеке. Человек изобрел милосердие, но жестокость была до него, в самой природе. Природа — это давление на нас извне. Год за годом это давление повышается. Мы не можем бороться с природой иначе, чем привнося в нее нашу собственную жестокость. Чума — это последняя мера жестокости природы, и мы должны бороться с ней нашей жестокостью, собственным оружием природы.

Лутерин онемел. Под взглядом этих холодных светлых глаз он не мог объяснить, что если случайная жестокость, вызванная обстоятельствами, еще возможна, то возведение жестокости в нравственный принцип есть попросту извращение естественного порядка вещей. И то, что он слышал подобные высказывания от родного отца, вызывало у юноши тошноту.

— Ты просто наслушался олигарха и бездумно принимаешь его слова на веру, — только и вымолвил он.

— Это долг каждого из нас, — внезапно высоким звонким голосом проговорил один из вооруженных людей.

Странный незнакомый голос, давящая теснота маленькой комнаты, напряжение и гнев отца — все это вскипело в душе Лутерина. Словно со стороны он услышал собственный крик:

— Я ненавижу олигарха! Олигарх — чудовище! Он расстрелял армию Аспераманки! И поэтому я здесь как беглец, а не как герой. Теперь он уничтожает церковь. Отец, нам нужно бороться с этим злом, пока оно не поглотило и нас.

Он кричал что-то еще, словно в припадке, и смутно ощущал, как вооруженные люди взяли его за плечи и вывели из комнаты для допросов. Вскоре в лицо ему ударил ледяной ветер. Мела метель. Его провели через двор, к яме с биогазом, и дальше, к конюшне.

Всех конюшенных отослали прочь, отцовские «телохранители» тоже ушли. Лутерин остался один на один с отцом. Светлый взгляд отца по-прежнему был ему невыносим, и он со стоном сжал голову руками. Через некоторое время до его сознания дошло то, что говорил отец.

— ...остался единственный сын. Я должен воспитать тебя так, чтобы ты смог нести почетное звание Хранителя. Наверняка на твою долю выпадут тяжкие испытания. И ты должен быть сильным...