Иисус неизвестный - Мережковский Дмитрий Сергеевич - Страница 135

Именно здесь, как нигде, именно сейчас, как никогда, в наши именно глаза, как в ничьи, заглянул Иисус Неизвестный.

5. ИУДА ПРЕДАТЕЛЬ

После речи о Конце сошел Иисус с вершины Елеонской горы в лежавшее на склоне ее селение Вифанию, где была для Него приготовлена вечеря в доме Симона Прокаженного. И, когда возлежал Он, —

пришла женщина с алебастровым сосудом мира, чистого, драгоценного; и, разбив сосуд, возлила Ему на голову. (Мк. 14, 3).

Мировое масло, изготовляемое из нарда, благовонного, на высотах Гималаи растущего злака, ценилось на вес золота. Вот какая роскошь Нищему!

Тонкое горлышко сосуда, должно быть, в виде амфоры, из белого восточного оникса-алебастра женщина ломает, чтобы густое миро текло обильнее, и сосуд никому уже не мог послужить.[775] Сердце свое у ног Его разбила бы так же, если б могла.

И дом наполнился благоуханием. (Ио. 12, 3).

Дом Прокаженного, смердящего, — всего человечества, — наполнился благоуханием чистейшего мира — последней на земле к Сыну человеческому, не мужской, а женской любви.

Кто эта женщина? В I и II Евангелиях — безымянная, хотя и прославленная Господом:

где ни будет во всем мире проповедана сия Блаженная Весть, сказано будет и в память ее о том, что она сделала (Мк. 13,9), —

но людьми забытая, неизвестная.

В III Евангелии (7, 36) — «грешница», по толкованию Отцов, будущая великая святая Мария Магдалина, из которой вышло «семь бесов» (Лк. 8,2), она же — помилованная Господом «жена прелюбодейная», μοιχολίς;[776] а в IV Евангелии (12, 1–3) — Мария Вифанийская, сестра Лазаря. Все четыре свидетеля как будто хотят вспомнить забытую, узнать неизвестную, увидеть ее лицо в сумерках Вифанийского вечера, — хотят и не могут: слишком, должно быть, глубокая тайна между Ним и ею, Женихом и невестой, — первой услышавшей полуночный клик:

вот, жених идет; выходите навстречу ему! (Мт. 25, 6.)

В сумерках смертного вечера и воскресного утра таинственно сливаются для нас эти четыре женских лица. Первое существо человеческое, увидевшее Господа, — не он, а она; не Петр, не Иоанн, а Мария. Рядом с Иисусом — Мария; рядом с Неизвестным — Неизвестная.

Лучше всех учеников поняла бы, может быть, она, почему Иисус, идучи на смерть — воскресение, говорит о «муке родов» — начале Конца («это начало мук рождения», Мк. 12, 8) — для всей земли-матери, рождающей царство Божие, и для одной рождающей женщины:

мучается женщина, когда рождает, потому что пришел час ее;

когда же родит младенца, уже не помнит мук от радости. (Ио. 16, 21.)

…Рано поутру, когда еще было темно… Мария стояла у гроба и плакала.

Сердце ее разрывалось от муки, как чрево рождающей.

(Вдруг) оглянулась и увидела Иисуса, стоящего (за нею), но не узнала, что это Иисус…

…Он же говорит ей: «Мария!» Она, оглянувшись (снова), говорит Ему: «Раввуни!» (Ио. 20, 1 — 16)

И уже не помнит муки от радости, —

потому что родился человек в мир. (Ио. 16, 21), —

Человек воскрес.

Две Марии: одна — в начале жизни, другая — в конце; та родила, эта первая увидела Воскресшего, Сына — Брата — Жениха как бы воскрешает, снова рождает из времени в вечность Мать — Сестра — Невеста. Вот что сделала Мария Неизвестная на Вифанийской вечере.

Тело мое приготовила она к погребению (Мк. 13, 8), —

«и к Воскресению», — мог бы Он сказать. Как это сделала, мы не знаем, потому что этого не знают и наши свидетели; знают только — и мы могли бы узнать, — чем сделала: побеждающей смерть любовью.

Многое еще имею сказать вам, но вы теперь не можете вместить. (Ио. 16, 12.)

Будучи же кем-то спрошен, когда придет царствие Божие, Господь сказал: когда два будут одно,…и мужское будет как женское, и не будет ни мужского, ни женского.[777]

Но слова сего не поняли они, и оно было закрыто от них, чтобы они не постигли его, а спросить Его… боялись. (Лк. 9, 45.)

Так и мы боимся спросить Его о том, что значит для Него самого:

будут два одна плоть. (Мт. 19, 5.)

«Ты прекраснее Сынов человеческих» (Пс. 44–45, 3). Чем же красота Его больше всех красот мира? Тем, что она — ни мужская, ни женская, но «сочетание мужского и женского в прекраснейшую гармонию» (Гераклит).[778] Он в Ней. Она в Нем; Вечная Женственность — в Мужественности Вечной: Два — Одно,

Любит Иисуса Мария, Неизвестного — Неизвестная. Нет слова на языке человеческом для этой любви; но сколько бы мы ни уходили от нее, сколько бы ни забывали о ней — вспомним когда-нибудь, что только эта любовь спасет мир.[779]

…Миро возлила Ему на голову.

Некоторые же вознегодовали и говорили между собою: к чему такая трата мира?

Ибо можно бы продать ее более чем за триста динариев и раздать нищим. И роптали на нее. (Мк. 14, 3–5.)

Кто эти «ропщущие», у Марка не сказано, а у Иоанна (12, 4): «один из учеников Его, Иуда». Вслух, может быть, высказал он то, что про себя думали все.

Оставь ее, —

прямо в лицо ему одному говорит Иисус.[780]

Нищих всегда имеете с собой, а меня не всегда. (Ио. 12, 7–8.)

Вот чего Иуда не знает о Нем, но знает Мария: не было такого, как Он, никогда, и не будет; Он — один-единственный Возлюбленный.

К ранним Галилейским дням служения Господня относит Лука миропомазание. Но судя по совпадению имен: «Симон Прокаженный» в первых двух Евангелиях и «Симон фарисей» у Луки (7, 40); судя также по тому, что здесь женщина не возливает мира Иисусу на голову, как у Марка и Матфея, а умащает ноги его и отирает их волосами; судя, наконец, по тому, что город, где это происходит, в III Евангелии — просто «город», без имени, чтό на арамейском языке (а первоисточник Луки тоже, конечно, арамейский) значит почти всегда «Иерусалим», — судя по всем этим признакам, Галилейская вечеря Луки ближе к Вифанийской, чем думает он сам или хотел бы, чтобы думали мы.[781]

…Женщина того города, бывшая грешницей, узнав, что Он возлежит в доме фарисея, принесла алебастровый, с миром, сосуд и, ставши позади, у ног Его, —

(ноги у возлежащих босые, — обувь снимается перед тем, чтобы возлечь, — протянуты назад), —

и плача, начала обливать ноги Его слезами и отирать волосами головы своей; и целовала ноги Его, и умащала их миром. Видя же то, фарисей, пригласивший Его, сказал сам в себе. если бы Он был пророк, —

(в лучших кодексах, — , «тот самый Пророк», «Мессия») —

то знал бы, кто и какая (женщина) прикасается к Нему, ибо она — грешница. (Лк. 7, 37–39.)

…Женщина! где твои обвинители? никто не осудил Тебя?

…Никто, Господи! — И я не осуждаю Тебя, —

мог бы сказать Иисус и этой Галилейской грешнице, так же как той, Иерусалимской «жене прелюбодейной» (Ио. 8, 10–11).

«Здесь безнаказанность греха разрешается; слишком тяжелый грех слишком легко прощается», — соблазнится бл. Августин вместе со всею Церковью III–IV века и захочет выкинуть из Евангелия эту жемчужину, как сор.[782]

Так же могли бы соблазниться Иуда и Симон фарисей.

Две любви: мужская и женская, скупая и щедрая, Симона-Иуды и грешницы. Две любви сравнивает Господь:

Я пришел в дом твой, и ты воды Мне на ноги не дал, а она слезами облила Мне ноги и волосами головы своей отерла. Ты целования не дал Мне, а она с тех пор, как Я пришел, не перестает целовать у Меня ноги.