Иисус неизвестный - Мережковский Дмитрий Сергеевич - Страница 126

люди и бесы вопят уже здесь, на земле.[733]

Царь Ужасного Величия.

Rex tremendae majestatis.[734]

Вот Он идет… И кто выдержит день пришествия Его, и кто устоит, когда Он явится? Ибо Он — как огнь расплавляющий. (Мал. 3, 1–2.)

И цари земные, и вельможи, и богатые, и тысяченачальники, и сильные, и всякий раб, и всякий свободный спрятались в пещеры и в расщелины гор; и говорят горам и камням: падите на нас и сокройте нас от лица Сидящего на престоле и от гнева Агнца; ибо пришел великий день гнева Его, и кто устоит? (Откр. 6, 15–17).

«Выгнал их, вымел, как сор» — это начало, а конец:

не позволял, чтобы кто-либо пронес какой-либо сосуд, через храм. (Мк. 11, 16).

«Храм да не будет проходным двором» — исполнил и эту черту-йоту Закона с такою точностью, что и фарисеи-законники могли бы позавидовать.[735] Чтобы это сделать, должен был, вероятно, поставить у всех входных ворот во Внешний двор храма, har-habaït, надежную из Своих людей стражу. Сын овладел домом Отца, как приступом взятою крепостью; сделался в нем, хотя бы на несколько часов, полным хозяином.[736]

Видел, может быть, и это Пилат, но продолжал не вступаться. И если бы Иисус ковал железо, пока горячо, и с помощью таких преданных Ему членов Синедриона, как Иосиф Аримафейский и Никодим (Ио. 7, 50–52; Мк. 15, 43), так же быстро и легко, не нарушая тишины и порядка, овладел Синедрионом, как храмом, то, очень вероятно, Пилат и в это не вступился бы: кто из двух одинаково для него презренных иудеев будет во главе Синедриона, Иисус или Ганан, не все ли равно, — только бы смирно сидел.

Слово Господне о римской подати:

кесарево кесарю, а Божие Богу (Мк. 12, 17), —

понятое как совершенная покорность власти Рима (а иначе и не могли бы понять его римляне), — показалось бы мудрым не только Пилату, но самому Тиберию. С Римом, — так, по крайней мере, кажется нам с нашей человеческой, исторической точки зрения, — мог бы Иисус поладить на время, если бы только хотел.

Так же мог бы он поладить и с народом Божьим, Израилем. Давеча, когда входил во храм, —

весь город пришел в движение, и спрашивали. «Кто это?» Толпы же народные отвечали: «Пророк из Назарета Галилейского». (Мт. 21, 10–11).

И прибавляли шепотом, на ухо, так, чтобы не выдать эту святую и страшную тайну врагам:

не это ли Мессия-Христос? (Мт. 12, 23.)

Тайну эту, может быть, до конца сохранили бы, пока не открыл бы ее всему Израилю, всему человечеству Он сам.

Страшная Иудейская война-восстание 70 года — нечто небывалое во всемирной истории: целый народ, одержимый Богом или дьяволом, самоубийца или мученик за царство Божие. Если бы вождем такого народа оказался такой человек, как Иисус, то какая началась бы «революция», опять-таки не в нашем, «демоническом» смысле, а в Его, божественном; какой огонь на земле возгорелся бы!

Огонь пришел Я низвесть на землю и как желал бы, чтоб он уже возгорелся. (Лк. 12, 49.)

Сердце мира — Израиль; сердце Израиля — Иерусалим; сердце Иерусалима — храм: храмом овладев, овладел бы миром Иисус. И даже от Креста не отрекаясь (о, конечно, кончилось бы все-таки Крестом!), мог бы это сделать, — только не спеша на Крест так, как спешил; отсрочив его с пяти дней на пятьдесят, пятьсот, или на больший, нам, а может быть, и Ему самому тогда еще неведомый, срок; только сказав, как столько раз уже говорил:

Час Мой еще не пришел. (Ио. 2, 4.)

Время Мое еще не исполнилось. (Ио. 7, 8.)

Каждая такая отсрочка, с нашей, опять-таки слишком, может быть, человеческой, исторической точки зрения, как изменила бы весь ход всемирной истории, как неимоверно приблизила бы ее к царству Божью!

Вот что решалось в эту ночь. Всем грядущим векам показал Иисус, что мог бы овладеть миром, если бы захотел. Но вот, не захотел.[737] Почему?

Что произошло между двумя мигами — тем, когда Иисус, поставив стражу у последних ворот храма, овладел им окончательно, как приступом взятою крепостью, и тем, когда, выйдя из храма, как бы снова отдал врагу только что взятую крепость, — что произошло между этими двумя мигами, не знают синоптики, но, может быть, знает Иоанн:

смертное борение, Агония, почти такая же, как в Гефсимании.

Начал ужасаться и тосковать… Душа Моя скорбит даже до смерти. (Мк. 14, 33–34).

Ныне душа Моя возмутилась. (Ио. 12, 27.)

Целые годы служения Господня отделяют в IV Евангелии Очищение храма от Вшествия в Иерусалим, Бич — от Агонии. Но если помнят синоптики лучше внешний порядок событий, во времени, внутренний же смысл их в душе Иисуса яснее видит Иоанн, то мы должны соединить оба свидетельства его — то, слишком раннее, об Очищении храма, и это, точное по времени, о Вшествии в Иерусалим; мы должны соединить Агонию с Бичом.[738] Тотчас же после Бича — Агония; только ли после него или также — от него? В мертвом догмате на этот вопрос нет ответа; но, может быть, есть — в догмате живом — в религиозном опыте Его страстей и наших, в смертном борении, Агонии человека Иисуса и всего человечества.

Ревность по доме Твоем снедает Меня, —

вспомнили, по свидетельству Иоанна (2, 17), все ученики, увидев бич в руке Господней, но поняли, что это значит, может быть, лучше всех двое: Петр, один из всех, поднявший меч за Любимого (Ио. 18, 10), и Иоанн, один из всех, запомнивший бич в руке Любимого. Понял, может быть, и третий, тоже снедаемый ревностью о доме Божием — царстве Божием, — «друг» Господень Иуда, Иуда «диавол» (оба эти имени даны ему самим Иисусом, Мт. 26, 50; Ио. 6, 70), — тоже ученик «возлюбленный»: если бы не любил его Господь, то не избрал бы.

Давеча, когда, восходя в Иерусалим, думали все, что «царство Божие явится сейчас» (Лк. 19, 11), — этого, вероятно, один Иуда не думал; и когда поняли все, почему Иисус, посылая двух учеников за осленком, назвал Себя «Господом», «Царем», — этого один Иуда не понял; и когда все восклицали: «Осанна! благословен Грядущий во имя Господне!» — один Иуда молчал. Но, только увидел бич в руке Господней, — поверил, понял все и вдруг ужаснулся — обрадовался, может быть, больше всех.

Стража поставлена у последних ворот; крепость взята приступом. Все ждут, что скажет Иисус, что сделает, куда их поведет; больше всех ждет Иуда. Но Иисус молчит; стоит, должно быть, не двигаясь, опустив глаза, как будто ничего не видит и не слышит; весь ушел в Себя. И бледно лицо Его в трепетном блеске зарниц — бледнее мрамора исполинских столпов в притворе Соломоновом. Руки повисли, как плети; длинный бич все еще в правой руке; пальцы судорожно крепко сжимают его, как будто не могут разжаться. Вспомнил, может быть, два слова, — то: «в царство Божие входят насильники» и это: «злому не противься насильем». И надвое между этими двумя словами разодралась душа Его, как туча молнией.

Начал ужасаться и тосковать… Ныне душа Моя возмутилась.

Медленно поднял глаза, и огненный взор Иуды ударил Его по лицу, как бич: вдруг понял все — прочел в глазах «друга» Иуды, Иуды «диавола»:

Поднял бич — поднял меч. Царство отверг на горе Вифсаидской, когда Тебя другие хотели сделать царем, а теперь Сам захотел? Принял Царство — принял меч. Кто говорил с Тобой на горе Искушения: «Если падши, поклонишься мне, я — дам Тебе все царства мира?» Как он сказал, так и сделалось: Иисус поклонился Христу; все царства мира дал Иисусу Христос. Осанна! Благословен Грядущий во имя Господне!

Пальцы разжал Иисус на биче с таким отвращением и ужасом, как будто держал в них змею. И лег на красном порфире помоста серо-серебристый в трепетном блеске зарниц, извиваясь у ног Его, бич, как змея.