Прозрение - Драммонд Эмма - Страница 98

– Я никогда не лгал тебе.

Она заметила, как часто поднималась и опускалась его грудь, и поняла, что он разгневан. Это разожгло ее собственную ярость.

– Нет… лгал. Ты сказал, что англичане не отберут наше хозяйство, но они пришли. Они пришли сегодня.

– Мы не отобрали у вас хозяйство.

– Они стоят там, на улице, с оружием… они повсюду, – она метнула на него взгляд. – Они забрали лошадей, взломали бочки с яблоками. Они следят за каждым моим движением.

Он сбился на английский:

– Сегодня днем на нас напали. Нам приходится быть настороже.

– Говори по-голландски! – приказала она, пряча слезы. – В моем доме ты будешь говорить по-голландски.

– Я буду говорить на любом языке, лишь бы ты выслушала меня!

Он снова попытался подойти к ней, но она зашла за кресло-качалку, используя его как преграду. Буря нарастала в ней.

– Я больше не буду тебя слушать.

Он вырвал у нее кресло и отбросил его в сторону.

– Ты выслушаешь.

Оставшись без защиты, она начала отступать, пока не уперлась в буфет. Алекс встал перед ней. От его близости внутри нее засверкали молнии и ударил гром.

– Ты думаешь, мне было легко прийти сюда, зная, какую рану это нанесет тебе? – мрачно спросил он. – Я бы все отдал… все… но у меня не было выбора.

Борясь против собственной беспомощности, она пошла в атаку:

– Упа – глава моей семьи, а вы заперли его в сарае, как скотину. Он старик и очень гордый. Ты такой же, как другие.

Он порывисто схватил ее за руки своими дрожащими руками.

– Ты видела, что мы были вынуждены так поступить. Для его же блага. – Буря, сотрясавшая Алекса, была такой же сильной, как и ее. Он встряхнул Хетту. – Чего ты хочешь? Я тоже был заперт, как скотина. Ты думаешь, у меня нет гордости? Когда я прятался в коровнике, ты думаешь, я не чувствовал себя животным, загнанным охотниками? Я всю жизнь живу с чувством вины. Ты хочешь наказать меня еще сильнее… ты этого хочешь?

Да, именно этого. С ним она связывала свои надежды и будущее, и сегодня он все это разрушил. Он лишил ее душу, каждую клеточку ее тела той любви, которую она считала вечной. Он разбил ее в одно мгновение. Он и его солдаты, его империя. Ей нужно наказать его ради остального человечества. Изо всех сил пытаясь преодолеть его неистовую хватку, она боролась, чтобы не потерять над собой контроль и не поддаться подступающим рыданиям.

– Ты лгал… ты все время лгал. Больше не будет войны… это ты сказал. Они не отберут наше хозяйство, и вот они здесь. – Он сжал ее крепче, она удвоила свои усилия, стараясь высвободиться. – А она… твоя англичанка, которой стоит только посмотреть на тебя, и ты идешь за ней… ты сказал, что она вернулась в Англию. Еще одна ложь? – Она запрокинула голову и в мерцающем свете увидела его лицо. – Ты сказал мне, что вернешься, но ты вернулся с оружием. Ты – враг!

– Нет, – простонал он, прижимая ее к себе. Она до боли выгнулась назад, но он закрыл ее рот поцелуем, чтобы прервать поток ее слов. – Враг делает так… а так… а так?

Под его натиском ее страсть преобразилась с быстротой вспышки молнии. Хетта потеряла способность двигаться, он сломил ее исступление своими поцелуями, более необузданными, чем ее слова. Все равно она хотела наказать его и поэтому отворачивалась и била кулаками по его плечам, но не могла противостоять его силе и жадности его губ, которые снова взяли ее в плен.

– Боже, если бы ты знала, какое место ты занимаешь в моей жизни, ты бы так не говорила, – произнес он, тяжело дыша и встряхивая ее в порыве страсти. – Ты в моих мыслях и днем и ночью. Все, что я делаю, я делаю для тебя. Нет такой минуты, чтобы я не желал тебя. Твоя любовь вернула мне надежду на будущее и потерянную честь.

В эту минуту она снова видела в нем только мужчину и любила его… любила его. Ее надежды и мечты в муках начали возрождаться. Она не могла этого вынести.

– Нет… нет! – она вырвалась и бросилась к двери, но он поймал ее и повернул к себе лицом, не поняв ее слов.

– Ты говоришь, что я не должен был делать этого? – резко спросил он. – Тогда лжешь ты. Ты можешь сказать, что никогда не любила меня… что кроме этой любви что-то еще имеет значение? Ты можешь это сказать?

По тому, как он сжал губы, она поняла, что к нему возвращаются прежние призраки, что его гордость ущемлена, а в его глазах она увидела боль отверженности.

– Нет, – прошептала она с мукой. – Нет. Пожалуйста, не смотри на меня так, Алекс. Мне больно.

Изменившийся блеск глаз и глубокий вздох подтвердили то, что она подсознательно чувствовала с той минуты, как он подошел к ее креслу-качалке. Неуверенным движением он дотронулся до ее волос.

– Как они прекрасны – мягкие, струящиеся. – Его пальцы несколько раз коснулись темного водопада, потом спустились по ее гладкой шее. – Я в первый раз вижу тебя с распущенными волосами. Они волнуют меня.

Его прикосновения отозвались в ней смутным предостережением. Не вполне сознавая, что делает, она подняла руку, чтобы остановить его ласки, но он перехватил ее и нежно отвел в сторону.

– Алекс…

Его губы положили конец ее протестам, потом двинулись по щеке, к уху, вниз к шее и остановились на ключичной впадинке.

Воспоминание о кукурузном поле наполнило ее истомой. Это было то, чего она хотела, о чем тосковала, но она отпрянула, повинуясь неясному желанию противоречить ему.

– Нет, Алекс.

Он был так близко, прижимал ее к себе. Его дыхание обжигало ей шею, когда он, торопясь высказаться, быстро шептал:

– Ты знаешь, что я испытал, когда увидел тебя с ним в коровнике… знаешь?

– Это ничего не значило, – растерянно сказала она.

– А если бы ты увидела меня?

Она замерла. Горячность его объятия заставила ее задохнуться. Она взглянула ему в лицо и почувствовала, как ее охватывает желание. В неярком свете его волосы блестели живым огнем, в глазах горели золотые искры желания. Он был полон сил и жизни. Она закрыла глаза, чтобы не видеть перед мысленным взором бледное существо с разметавшимися светлыми волосами под его ищущими руками.

Сейчас к нему прижималась она, она запускала пальцы в его густые волосы и наклоняла его голову, пока его губы не коснулись выпуклости ее груди. Она больше не сопротивлялась. Взяв Хетту на руки, он отнес ее в ее комнату, а она изгоняла мысли о прекрасной англичанке, одну за другой расстегивая пуговицы его мундира, пока ее темные волосы не упали ему на грудь. Она казалась бледной по сравнению с загорелой шеей.

– Так ты не был с ней? – уже лежа на подушке, потребовала она ответа.

– Нет.

Лиф платья раскрывался под его пальцами.

– Поклянись! – воскликнула она, в ее голосе смешались боль и экстаз.

Он поднял голову, и в его глазах она прочитала отречение от всего мира ради этой минуты.

– Я клянусь. Я клянусь!

Он отдал ее во власть трепетной радости, и все слова были забыты. Она лишь вновь и вновь со стоном произносила его имя и судорожно сжимала его плечи. На ресницах у нее застыли слезы, но она не смогла бы сказать, чем они вызваны. Пламя одновременно поднялось внутри них, а когда его языки угасли, она прижалась мокрой щекой к его груди, а он говорил о том дивном подарке, который получил от нее.

Когда он снова взял ее, его движения были мягкими и исполненными нежности. Потом они уснули.

В тот рассветный час, когда младенец появляется на свет, умирающий всегда закрывает глаза, а живой, проснувшись, чувствует себя затерянным и одиноким на этом пути между рождением и смертью, солдаты, охранявшие усадьбу Майбургов, не заметили, как старый Джонни выскользнул из хижины для прислуги и пробрался к сараю, где был заперт его хозяин. Ключ был у мужчины в хаки, но Джонни не составило большого труда поднять оконный засов и открыть ставень.

Пленник бодрствовал и, несмотря на свои годы, с помощью слуги вылез через окно наружу. А тот желал только одного—вернуть хозяина на подобающее ему место.

Узник всю ночь просидел на соломе, переполняемый скопившейся за долгие годы ненавистью. Это была не только его ненависть, но и ненависть его предков, его современников и его потомков. Гнев, который он чувствовал, он делил с Богом. Несчастный случай на охоте помешал ему поехать с сыном в Маджубу, годы не позволили уехать с внуком. Но Господь послал англичан сюда. Он открыл Иоханнесу Майбургу способ отомстить за всю несправедливость, совершенную против его народа.