Семейство Борджа (сборник) - Дюма Александр - Страница 50

Оба лорда вышли, оставив Мелвила с королевой, и пока они спускались, можно было сосчитать все ступени лестницы, о которые ударялся длинный меч Линдсея.

Едва оставшись с королевой наедине, Мелвил бросился к ее ногам и заговорил:

– Ваше величество, вы только что упомянули, что лорд Херрис и мой брат давали вам совет и вы раскаиваетесь, что не последовали ему. Прислушайтесь же к новому моему совету, ибо он важнее прежнего, и если вы его не выслушаете, то будете раскаиваться со стократ большим отчаянием. Ведь вы не знаете, что может произойти, не знаете, на что способен ваш брат.

– Ну, по-моему, – заметила королева, – сейчас он мне преподал на сей счет изрядный урок. Да и что он может мне сделать сверх того, что уже сделал? Устроить публичный процесс? Так только этого я и прошу. Пусть мне позволят самой защищаться на этом процессе, и посмотрим, найдутся ли судьи, которые посмеют меня осудить.

– Но именно на это они и не пойдут, ваше величество. Для этого им надо быть безумцами, если принять во внимание, что они содержат вас в уединенном замке под охраной ваших врагов, имея единственным свидетелем Бога, который карает за преступление, но никогда не предотвращает его. Вспомните, ваше величество, слова Макиавелли: «Могила короля всегда поблизости от его тюрьмы». А ведь вы принадлежите к роду, в котором умирают молодыми и почти всегда насильственной смертью: двое из ваших предков погибли от стали, а один от яда.

– О, если смерть будет скорой и легкой, я приму ее как воздаяние за свои грехи. Я ведь горжусь, когда думаю о своих свершениях, но смиренна, когда сужу себя. Нет, меня несправедливо обвиняют в сообщничестве в убийстве Дарнли, но было бы справедливо осудить меня за брак с Босуэлом.

– Время уходит, ваше величество! – воскликнул Мелвил, глянув на стоящие на столе песочные часы. – Сейчас они вернутся, вот-вот будут здесь, и на сей раз вам придется дать ответ. Ваше величество, попытайтесь хотя бы извлечь из своего положения все возможные выгоды. Вы здесь одна, без друзей, без охраны, без власти. Отречение, подписанное в подобных обстоятельствах, ваш народ никогда не сочтет за выражение вашей свободной воли и поймет, что у вас его вырвали силой, и если понадобится, если настанет день, когда можно будет опротестовать отречение, о, тогда у вас будут два свидетеля произведенного над вами насилия, и одним будет Мэри Сейтон, а другим, – понизив голос и испуганно оглядываясь, закончил он, – будет Роберт Мелвил.

Едва он произнес это, на лестнице вновь раздались шаги: оба лорда возвращались, не дождавшись, когда истекут пятнадцать минут; через несколько секунд дверь распахнулась, и в ней появился Рутвен, а за его плечом маячило лицо Линдсея.

– Мы вернулись. Что вы решили, ваше величество? Мы ждем ответа, – сказал Рутвен.

– Да, – подтвердил Линдсей, отталкивая Рутвена, который загородил ему проход, и устремляясь к столу, – ждем ответа, ясного, четкого, определенного и без всяких уверток.

– Вы крайне настойчивы, милорд, – бросила королева. – Вряд ли вы решились бы требовать чего-либо от меня, будь я на берегу озера, свободная и окруженная верной охраной, но в этих стенах, за решетками, в этой крепости я отвечу вам, что подпишу все, что угодно, и охотней, чем вы думаете. Короче, вам нужна подпись, и вы ее получите. Мелвил, подайте мне перо.

– Надеюсь, однако, – задал вопрос лорд Рутвен, – что ваше величество не намерены впоследствии ссылаться на нынешнее свое положение, дабы опротестовать подпись?

Королева уже склонилась над столом, уже подносила перо к бумаге, и тут прозвучал вопрос Рутвена. Она тотчас же надменно выпрямилась и бросила перо.

– Милорд, – объявила она, – недавно вы от меня потребовали безусловного отречения, и я готова его подписать. Но если к отречению прибавлена приписка, что я отрекаюсь по собственному побуждению, не считая себя достойной трона Шотландии, то я ничего не подпишу даже за три соединенные короны, которые у меня поочередно похитили.

– Остерегитесь, миледи! – вскричал в ярости лорд Линдсей, схватив ее за запястье и изо всех сил сжимая его рукою в латной рукавице. – Остерегитесь, ибо наше терпение уже исчерпано, и как бы мы не решились разбить то, что не желает гнуться!

Королева продолжала стоять, и хотя краска гнева разлилась, словно пламя, по ее лицу, она не произнесла ни слова, не попыталась вырвать руку и лишь с безмерным презрением смотрела в глаза грубияна-барона, и тот, устыдившись, что поддался вспышке ярости, отпустил королеву и попятился назад. Тогда она приподняла рукав платья, и, демонстрируя отпечатавшийся у нее на коже синий след стальной рукавицы лорда Линдсея, молвила:

– Именно этого я и ждала, милорды послы, и теперь ничто не помешает мне поставить подпись. Да, я отрекаюсь от престола и короны Шотландии по собственной воле, и вот доказательство, что никто не принуждал меня к этому.

Королева взяла перо и стремительно подписала оба акта, подала их лорду Рутвену, с достоинством поклонилась послам и неторопливо удалилась к себе в спальню, сопровождаемая Мэри Сейтон. Рутвен проводил ее взглядом и, когда она исчезла за дверью, пробормотал:

– Ладно, главное, она подписала, и хотя способ, который вы использовали, Линдсей, не часто применяется в дипломатии, он тем не менее оказался действенным.

– Бросьте шутить, Рутвен, – прервал его Линдсей, – она – благороднейшее существо, и если бы я осмелился, то бросился бы к ее ногам и умолил простить меня.

– Еще не поздно, – усмехнулся Рутвен, – в нынешних обстоятельствах она не будет к вам сурова. Может быть, она решила прибегнуть к Божьему суду,[71] и тогда такой боец, как вы, мог бы весьма решительно изменить все дело.

– Бросьте шутить, Рутвен, – еще раз повторил, но уже с гневной ноткой в голосе Линдсей. – Будь я столь же уверен в ее невиновности, как уверен в ее преступлении, заверяю вас, никто, даже регент, не посмел бы коснуться и волоска на ее голове.

– Черт подери, милорд, – отвечал Рутвен, – а я и не знал, что на вас так действует сладкий голос и глаза, полные слез. Вам ведь известна история про копье Ахилла, ржавчина с которого исцеляла раны, нанесенные его же острием, так что последуйте его примеру.

– Довольно, Рутвен, довольно, – остановил его Линд-сей. – Вы напоминаете мне миланские стальные латы, которые блестят в три раза ярче, чем железный доспех, сделанный в Глазго, но которые и в три раза прочней. Мы хорошо знаем друг друга, так что давайте прекратим насмешки и угрозы.

И Линдсей первым вышел из комнаты, а за ним последовали Рутвен и Мелвил; первый шел, высоко подняв голову, с нарочитым вызывающе-равнодушным видом, а второй – печальный, опустив глаза и даже не пытаясь укрыть тягостное впечатление, какое произвели на него эти события.

Королева же вышла из спальни только вечером и сразу направилась к окну, что выходило на озеро; в обычное время в домике на вершине Кинросского холма загорелся свет, ставший теперь для нее единственной надеждой: весь этот долгий месяц единственной радостью для нее было смотреть, как горит он, верный и постоянный.

Она уже отчаялась вновь увидеть Джорджа Дугласа, но однажды утром отворила окно и вскрикнула. Мэри Сейтон бросилась к ней, и королева, не в силах произнести ни слова, показала на челнок, стоящий на якоре посреди озера: в нем сидели малыш Дуглас с Джорджем и предавались своему излюбленному развлечению – ловили рыбу. Молодой человек вернулся еще вчера, но поскольку в замке все привыкли к его неожиданным возвращениям, караульный даже не затрубил в рог, и потому королева не знала, что ее друг опять рядом с нею.

Тем не менее еще три дня королева видела Джорджа Дугласа только там, где заметила в первый раз, то есть посреди озера, но надо сказать, что молодой человек с утра до ночи сидел в челноке, откуда мог видеть окна Марии Стюарт, а иногда и ее самое – когда она прижималась лицом к оконным решеткам. Но вот утром четвертого дня королева была разбужена громким лаем собак и звуками рогов; она подбежала к окну – ведь для узницы все является событием – и увидела, как отчаливает Уильям Дуглас вместе со сворой и псарями. Он решился оставить на день свои обязанности тюремщика, чтобы предаться удовольствию, более соответствующему его сану и происхождению, – поохотиться на лесистых склонах гор, что спускаются к озеру.