Семейство Борджа (сборник) - Дюма Александр - Страница 115

Однако случилось так, что за время подготовки обеих сторон к генеральному сражению швейцарский ландтаг, узнав, что жители одних и тех же кантонов собираются вцепиться друг другу в глотки, приказал всем своим подданным, находящимся на службе у герцога Миланского и французского короля, нарушить взятые обязательства и вернуться на родину. Но за два месяца, прошедших между сдачей Новары и подходом к ней французов, положение изменилось, поскольку казна Лодовико Сфорца иссякла. Швейцарцы, находившиеся в том и другом лагере, снова снеслись между собою, и на сей раз оказалось, что благодаря деньгам Людовика XII теперь уже швейцарцы, служащие у французов, получают лучшее питание и жалованье. А почтенные гельветы, с тех пор как перестали сражаться за собственную свободу, очень хорошо знали цену своей крови и не проливали ни капли, если не получали взамен золото, и в результате, предав сперва Ива д’Алегра, они решили теперь предать Лодовико. В то время как набранные бальи Дижона рекруты, несмотря на запрет своего ландтага, твердо стояли под французскими знаменами, сподвижники Лодовико объявили, что, сражаясь против своих братьев, они окажутся в положении людей, взбунтовавшихся против собственного государства, и, следовательно, им будет угрожать жестокая кара, но они согласны пойти на риск, если им немедленно будет выплачено задержанное жалованье. Герцог, без дуката в кармане, отрезанный от своей столицы, путь к которой могла ему открыть лишь победа, пообещал швейцарцам выплатить задолженное жалованье в двойном размере, лишь бы только они согласились сделать вместе с ним последнее усилие. К несчастью, выполнение этого обещания зависело от исхода битвы, и швейцарцы заявили, что слишком чтут свою родину, чтобы не подчиняться ее приказам, и слишком любят своих братьев, чтобы бесплатно проливать их кровь, а поэтому Сфорца не должен более на них рассчитывать, так как на следующий день они намерены отправиться домой, в свои кантоны. Тогда герцог, видя, что все пропало, принялся, взывая к их чести, умолять, чтобы они хотя бы позаботились о его безопасности и включили его спасение в качестве одного из условий своей капитуляции. Швейцарцы ответили, что такая капитуляция не исключена, но тогда они лишатся преимуществ, на которые вправе рассчитывать в качестве компенсации за невыплаченное жалованье. Однако в конце концов их тронули мольбы бывшего предводителя, и они предложили спрятать его в своих рядах, переодев в швейцарское платье. Правда, сделать это было практически невозможно: Сфорца был уже стар и мал ростом, и его без труда заметили бы среди людей, старшему из которых не стукнуло еще и тридцати, а самый низкорослый был ростом в пять футов и шесть дюймов. Но это оставалось единственным путем к спасению, поэтому Сфорца стал думать и наконец придумал, как им воспользоваться. Он решил переодеться кордельером и сесть верхом на какую-нибудь плохонькую лошадку, чтобы сойти за капеллана швейцарцев, а Галеаццо Сан-Северино и двое его братьев, служивших у герцога командирами, должны были надеть солдатское платье и незамеченными пройти среди швейцарцев, поскольку все трое отличались высоким ростом.

Едва это решение было принято, как герцог узнал, что Тривульцио и швейцарцы уже подписали капитуляцию. Они, никак не обговорив освобождение герцога и его генералов, должны были назавтра пройти вместе с оружием и обозом через ряды французских солдат, поэтому бедняге Лодовико и его военачальникам оставалось лишь уповать на маскировку. Так они и сделали. Сан-Северино с братьями встал в ряды пехоты, а Сфорца, в монашеской рясе, с капюшоном, надвинутым по самые брови, занял место в обозе.

Войско двинулось в путь, но швейцарцы, заработав на собственной крови, решили подзаработать и на чести. Французы были предупреждены относительно маскарада, узнали всех четверых, а Сфорца был арестован лично Ла Тремуйлем.

Кажется, за это предательство швейцарцы получили город Беллинцону, который раньше принадлежал французам и который они заняли по пути к себе в горы; впоследствии Людовик XII и не пытался его у них отнять.

Оставшийся в Милане Асканио Сфорца, узнав о гнусном предательстве, решил, что его карта бита и что ему лучше всего бежать самому, прежде чем бывшие подданные его брата, поддавшись очередной перемене в настроении, не возьмут его в плен, чтобы такою ценой купить себе прощение. Поэтому он вместе с главными руководителями гибеллинской знати бежал ночью, направив свои стопы в сторону Пьяченцы, желая через нее попасть в Неаполь. Однако, добравшись до Ривольты, он вспомнил, что в этом городе у него есть друг детства по имени Коррадо Ландо, которого в дни своего могущества он осыпал благодеяниями, и, поскольку беглецы были утомлены до крайности, решил попросить у него ночлега. Коррадо принял их с живейшей радостью и предоставил в их распоряжение свой дом и слуг. Но едва беглецы уснули, как он тут же послал гонца в Пьяченцу, дабы сообщить Карло Орсини, начальнику венецианского гарнизона, что готов отдать в его руки Асканио и главных военачальников миланской армии. Карло Орсини, не желая никому поручать столь ответственную вылазку, вскочил в седло и с двадцатью пятью солдатами окружил дом Коррадо, после чего вошел с мечом в руке в комнату, где спал кардинал Асканио с товарищами, и те, вырванные из объятий сна, сдались без сопротивления. Пленники были препровождены в Венецию, однако по требованию Людовика XII позже доставлены к нему.

Таким образом, в руках французского короля оказались Лодовико и Асканио Сфорца, племянник великого Франческо Сфорца по имени Эрмесо, двое побочных детей, которых звали Алессандро и Контино, а также Франческо, сын несчастного Джан Галеаццо, отравленного собственным дядей.

Людовик XII, желая одним махом расправиться со всем семейством, принудил Франческо удалиться в монастырь, бросил Алессандро, Контино и Эрмесо в тюрьму, заточил кардинала Асканио в Буржской башне и, переведя несчастного Лодовико из крепости Пьерансиз в Лис-Сен-Жорж, в конце концов водворил его в замок Лош, где тот, проведя десять лет в полном одиночестве и убожестве, умер, проклиная день и час, когда в голову ему пришла мысль призвать французов в Италию.

Весть о пленении Лодовико и его родичей вызвала в Риме бурное ликование: поскольку силы захватчиков сосредоточились в герцогстве Миланском, могущество святейшего престола в Романье стало безраздельным, и ничто больше не мешало завоеваниям Чезаре. Гонцы, принесшие это известие, получили богатые подарки, а самое новость под звуки барабанов и труб объявили по всему Риму. Моментально повсюду зазвучал клич Людовика XII: «Франция! Франция!», равно как и клич семейства Орсини: «Orso! Orso!»;[165] вечером на всех улицах зажглась иллюминация – как после взятия Константинополя или Иерусалима. Со своей стороны папа устроил для народа гулянье и фейерверк, нимало не заботясь о том, что происходило это в Страстную неделю и что на всеобщее отпущение грехов в Рим съехалось более двухсот тысяч человек – настолько мирские интересы его семейства были ему важнее духовных интересов подданных.

Деньги – вот единственное, чего не хватало папе и его сыну для осуществления своих замыслов, основанных на дружбе и союзничестве с Людовиком XII, но Александр был не из тех, кого могла смутить такая безделица. Правда, все бенефиции были уже проданы, обычные и чрезвычайные налоги собраны вперед за весь год, да и наследства кардиналов и прелатов уже мало помогали, поскольку самые богатые из них были отравлены; однако у Александра оставались в запасе иные средства – пусть необычные, зато весьма действенные.

Начал он с того, что распространил слух, будто турки замыслили поход против христиан и будто из верных источников ему известно, что этим летом Баязид непременно высадится с двумя громадными армиями в Романье и Калабрии. В связи с этим папа издал две буллы: согласно первой, ему должна была быть отдана десятая часть церковных доходов по всей Европе, какими бы они ни были; вторая же обязывала евреев заплатить в папскую казну такую же сумму, причем в обеих буллах содержалась угроза отлучить от церкви тех, кто откажется выполнять предписанное или попытается оказать сопротивление.