Всемирная история без комплексов и стереотипов. Том 1 - Гитин Валерий Григорьевич - Страница 97

И Марк Аврелий должен был это понимать, не питая беспочвенных надежд. Вместо бесплодных попыток перевоспитать этого юного изувера, следовало, конечно же, его ликвидировать при каком-либо удобном случае или иным способом изолировать от системы власти, но уж никак не провозглашать своим преемником, не подкладывать такую свинью римлянам, безмерно уставшим от междоусобиц, от алчных люмпенов, от психопатов-императоров, от внешней агрессии варваров и внутренней агрессии христиан…

Конечно, сейчас легко говорить о том, что следовало и чего не следовало делать Марку Аврелию, но тогда, во втором веке нашей эры, все случилось так, как, видимо, должно было случиться. Ком-мод стал императором Рима.

Незадолго до своей смерти отец женил его на некоей Криспине, одной из самых красивых девушек столицы, дочери почтенного сенатора Презента. К сожалению, она очень скоро приобрела скандальную известность, в какой-то мере даже затмившую известность Мессалины.

А Коммод, став первый лицом государства, сразу же завел во дворце гарем из 300 мальчиков. Сам он вовсю занимался проституцией, зачастую переодеваясь женщиной. Попутно он растлил своих сестер, а затем и всех ближайших родственниц, после чего обязал их отдаваться каждому желающему.

При этом он пришел в неистовство, застав свою жену Криспину с каким-то случайным партнером. Она была сослана на остров Капри, где ее ожидал какой-то верноподданный с длинным ножом…

А Рим затопила волна репрессий, конфискаций и наглого беспредела любимчиков императора. Здесь поражаться нечему было, не впервой…

Коммод придумал себе новое развлечение: провозгласив себя римским Гераклом, он теперь расхаживал в львиной шкуре и с палицей в руке. Но и это не все. Он вышел на арену! Вот такого Рим еще не видел. Нерон, правда, выступал в качестве певца и чтеца-декламатора, но в качестве звероборца или гладиатора никто из императоров никогда не предъявлял себя своим подданным…

Перед ним ставили заграждение, из-за которого эта мразь убивала дротиками зверей, не подвергаясь ни малейшей опасности. А его партнерам-гладиаторам предписывалось лишь имитировать бой, в то время как Коммод отнюдь не понарошку кромсал их незащищенные тела. Рим, конечно, всякое видел, но такое чудовище возникло в его летописи впервые.

Единственно кто был в состоянии оказывать на него заметное влияние, так это некая Марция, сладострастная красавица, превосходящая Коммода своей порочностью и тем вызывавшая его благоговейное поклонение.

Она симпатизировала христианам, и поэтому при Коммоде они единственные, пожалуй, из всех римлян пребывали в покое и безопасности.

Марция сподвигла Коммода переименовать Рим, назвав его Коммодианом. Да, и такое было возможно уже в те времена, так что нечего удивляться Ленинграду, Сталинграду, Калинину, Свердловску и т.п.

Он развлекал свою подругу сценами невероятной жестокости. Например, приказал одному жрецу отрезать себе руку, чтобы доказать свою набожность. А однажды на одну из площадей столицы согнали всех городских калек, и лучники, расположенные на крышах окрестных домов, продемонстрировали на них свое искусство.

Такая вот атмосфера царила в Риме на протяжении двенадцати лет, и кто знает, сколько еще продолжался бы этот кошмар, если бы Коммод не решил избавиться от Марции (видимо, надоела) и составил список людей, которых необходимо умертвить немедленно, этой же июльской ночью 192 года. Естественно, Марция занимала в нем почетное первое место.

Нет, не зря гениальный Вильям Шекспир назвал мир театром! Все, что происходит в нем, неизменно подчинено законам жанра, абсолютно все, и эта историйка — не исключение из общего правила. Случилось так, что список совершенно случайно попал в руки маленького мальчика, исполнявшего роль постельной принадлежности Коммода, и он показал его Марции. Дальше, как говорится, все было делом техники. Марция срочно собирает совет, состоящий из тех, чьи имена украсили список, и они принимают решение покончить с Коммодом еще до наступления ночи. Сказано — сделано. Выйдя из бани, император выпивает бокал отравленного вина, но почему-то не умирает сразу же, а начинает блевать. Испугавшись, что таким образом он очистит свой организм от яда, заговорщики зовут на подмогу знаменитого борца Нарцисса, и тот вполне профессионально ломает своими мощными руками шейные позвонки очередного чудовища Римской Истории.

После него остался такой многолюдный мужской гарем, что преемник Коммода, Пертинакс, вынужден был лично заниматься распродажей его обитателей, чтобы поскорее очистить от них императорский дворец.

Следующий исполнитель роли императора — Гелиогабал, оставивший свой след на страницах хроник прежде всего в качестве воинствующего гомосексуалиста и рьяного покровителя мужской проституции.

Создается впечатление, что в период его правления генеральная линия внутренней (да и. внешней тоже) политики Римской империи состояла исключительно во всестороннем развитии гомосексуальной сферы бытия.

Гелиогабал собирался кастрировать себя, но ограничился, правда, обрезанием. Зачастую он приходил в какой-нибудь третьеразрядный бордель, выгонял оттуда всех проституток и, надев женский парик, сам обслуживал клиентов. Так-то. Куда там этой пошлой Мессалине…

В те времена еще не знали об операциях по изменению пола, широко практикуемых в начале XXI века, но Гелиогабал требовал от придворных медиков произвести с ним подобную операцию, обещая баснословное вознаграждение в случае успеха. Медики отказались от этой авантюры, за что были казнены.

Говорят, что Гелиогабал проявлял явную склонность к мазохизму. Он, к примеру, любил, переодевшись женщиной, играть роль неверной жены, застигнутой мужем на месте преступления, и при этом унижаться, заискивать, вымаливать прощение и т.п.

Правил он недолго. Вместе со своими придворными Гелиогабал был убит, а затем брошен в Тибр.

Его преемник Александр Север предпринял весьма решительные меры против сторонников политики Гелиогабала. Он значительно сократил число придворных евнухов и проституированных мальчиков, многих их них выслал на дальние острова, а тех, кого не выслал, — казнил.

Такие вот дела государственной важности.

Дальше больше. В конце второго века многострадальные римляне получили подарок судьбы в виде сразу двух правителей: Каракаллы и Геты, сыновей Септимия Севера, который намеревался укрепить власть, следуя принципу: «Одна голова — хорошо, а две — лучше». Власть вследствие этого эксперимента никак не укрепилась, скорее напротив, лишь подтвердив другой принцип, вполне применимый к двоевластию: «Одна голова — хорошо, а две — некрасиво».

Ну, что тут поделаешь… Власть во все времена более или менее терпеливо выслушивала мнения интеллектуалов, но в подавляющем большинстве случаев откровенно игнорировала эти мнения, потому что боялась всего непонятного. Боялась, боится и будет бояться, потому что воля к власти — это не просто стремление, это диагноз. Зачем власть Сенеке или, скажем, Шопенгауэру? Они и без того самодостаточны. А вот те, другие… чем им еще гордиться, кроме невесть откуда свалившегося на них права казнить и миловать?

Бюст Каракаллы. Неаполитанский музей

А те двое, Каракалла и Гета, начав совместное правление с того, что поделили пополам императорский дворец и оборудовали каждый себе по отдельному входу, выставив каждый свою личную стражу. Затем начались переговоры о разделе империи, которые перешли в споры, а споры закончились тем, что Каракалла убил своего брата на глазах у матери.

Далее Каракалла начал методически убивать всех, кого он подозревал в симпатиях по отношению к убиенному Гете. Были убиты все его слуги, наложницы, даже музыканты, которые играли на его пирах. Потом этого показалось мало, и Рим захлестнула (в который раз!) волна террора, причем террора слепого, нерассуждающего, террора, в котором убийство перестает быть средством, превратившись в цель или — еще того хуже — в навязчивую идею.