Круг - Козаев Азамат - Страница 125

Пировать с парнями не осталась. Голова разболелась. Ничего с ним теперь не случится, вон, целая дружина готова на руках носить. Что он такого сделал?.. Эх, Сивый, Сивый, бездонная ты пропасть, – много узнала, еще больше осталось. Хотели устроить гостью в княжеских покоях, отказалась наотрез. Куда с потусторонним охвостьем к беременной в палаты! Выпросила себе уголок без соседей. Спасибо ворожцу, поддержал. Сказал, что так нужно.

Стоит присесть на какое-то время, еще остается на лавке иней, утром вся постель сырая, кое-где изморозь. Приснилось что-то непонятное: Сивый тащит к обрыву мешок с галькой, сбрасывает вниз, потом сам прыгает в студеное море.

Встала ни свет ни заря, облачилась в яркий наряд, что купила в Кеофе, поднялась в трапезную. Парни еще шумели. Осторожно заглянула. Безрод, князь Отвада, Стюжень и еще несколько парней сидели тесным кругом, пили брагу и о чем-то говорили. Не пьяные разговоры – Отвада пребывал серьезен, на лицо легла печать задумчивости, остальные мрачно хмурились, – речь шла о чем-то серьезном. Безрод что-то изредка отвечал, иногда качал головой: «Нет».

Послышались чьи-то шаги, затем детское сопение. Княжна, баюкая сына, ходила по терему, что-то напевала, и малыш почти уснул.

– Не спится? – шепнула.

Говорить в голос не стала.

– Не-а, – тем же шепотом ответила Верна. Получилось, будто подслушивает, но ведь не так! Просто смотреть хочется.

– Говорят, скоро свадьба?

– Ага.

– Если бы не Безрод, уж не знаю, как все сложилось бы.

Верна недоуменно покосилась на Зарянку. Что это значит?

– Не выдержал бы Сторожище, смяли полуночники. Хозяйничали бы здесь Брюнсдюр со товарищи.

– Брюнсдюр? – слышала это имя в крепости, на Скалистом острове, только не поняла, кто это.

– Отвел Сивый беду, в ноги ему кланяемся. Да и нас он поженил.

Верна смотрела и слушала княжну молча, время от времени кося в трапезную залу. Кого только не поженил, а сам до недавнего времени один ходил.

Княжич уснул, сладко пуская во сне пузыри. Зарянка молча показала: «Нам пора в колыбель», тихонько развернулась и удалилась. Парни в трапезной угомонились, молча слушали верховного, время от времени прикладываясь к чарам с брагой.

На свадьбе гулял весь город, да что город – окрестные деревни тоже не замедлили почтить. Деревенские старейшины тащили на свадьбу «того самого Безрода» баранов, гусей, кур, уток, села побогаче – даже телят. Лица мелькали так часто, и оказалось их столько, что у Верны под покрывалом голова закружилась. Глядела в щелку, но до чего утомительно напрягать глаза и вертеть головой по сторонам! Как на всякой свадьбе по двору шныряли мальчишки, лазали под столом, таскали со стола яства, дурачились. Не обращая внимания на пирующих, вразнобой голосили что-то про черного ворона, а чуть позже затеяли странную игру, верховодил в который крепыш лет восьми. Сразу объявил:

– Нетушки, Безродом буду я!

– Тогда я Брюнсдюр!

– Нет, я!..

– Ты в прошлый раз был. Теперь моя очередь.

– Мы будем близнецами Трюггарами!

– А я буду Хаксэльве!

– А я гойгом Зральтром!

– Потом поиграем в «застенков»! Чур, я буду Щелком!

– А я Рядяша!

– А я Неслух!

– Который?

– Что женился…

Дети играют в Безрода… Дети играют в Безрода… Верна вопреки обычаю круто развернулась к Сивому и уставилась едва не в упор. Тот не отворачивая головы, буркнул:

– Что на этот раз?

– Ничего. Явились мне однажды синие, холодные глаза, и жизнь перевернуло вверх тормашками. Странный ты. Холодный, жесткий, непонятный, а тянет к тебе, ровно лягушку к воде.

Ждала, что отшутится, съехидничает. Не стал. Отмолчался.

– И вот еще что. Ну… если, конечно, хочешь знать.

– Говори.

– Тогда, ну… ты понял… дура была. Жаль, назад нельзя отыграть.

– Положим, отыграли, – улыбнулся уголками губ. – Что тогда?

– Отыграли? – улыбнулась, хоть и не видно под белым покрывалом. Шум, гомон гостей, крики мальчишек, речи, здравицы, песни, грохот посуды – все отошло в тень, осталось там, снаружи покрывала, ровно за частоколом. – Увидишь.

Хотела теперь же, немедленно снять со стола его левую руку, заключить в обе ладони и держать. И плевать на уклад. В обычае ничего не сказано про год мучительного ожидания, про внезапное озарение, про груз вины. К такой-то матери все! Сняла Безродову руку со стола, положила на скамью и накрыла правой ладонью. Вот так! Смотри, кому охота.

В щелку видела влажные глаза бабки Ясны и ее счастливую улыбку. Не было бы доподлинно известно про мать Сивого – подумала на ворожею. Ровно прочной нитью оба увязаны, а кто увязал, про то лишь краем уха слышала. Тычок весел и пьян. Светел, как солнышко, широко лыбится, от уха до уха, орет похабные песни. Дородная бабища между ним и Гюстом, похоже, на сносях, налегает на соленья и ухом не ведет на стариковы песни. Привычная, что ли?

Кое-кого из дружины Верна узнала в лицо. Те быки, что сидят по правую руку, – братья Неслухи, они были на пристани. По всему видать, упрямые – вон какие лбы. Тот исполин с хитрыми глазами – Рядяша. Кудрявый здоровяк с окладистой бородой – Моряй. Его ждали особо, говорят, кормщиком на дозорной ладье ходил. Тот сухой вой – Щелк. Очень похож на Сивого. Смотрит так же. Дальше сидят Ледок, Вороток, Прям. Ближе всех расположился князь, рядом с ним – местный воевода Перегуж. Чем-то неуловимо похож на отца. Едва в слезы не бросило папкину дочку.

Отполыхал свадебный день. Нельзя задерживаться дольше, кругом люди, а сами стали ровно изгои. Только никто не гонит, сами бегут. Пришел граппр с лошадями; Губчик, Востроух Тычка, Гарькин Уголек стоят в стойле. Теперь старый похабник стал богат – девять лошадей, хоть конюшню открывай. Ясна сидит притихшая, сурово хмурит брови, но по всему видно – едва не смеется. Пока с балагуром здесь осядут, будут ждать. Еще за столом кто-то из парней завел разговор о дружине на ладью, что повезет Сивого на Перекрестень-остров, в Торжище Великое. Гюст встал и жестом усадил других кормщиков, уже было вскочивших.

– Всем ведь ясно, что пойдет Улльга?

Вскочили и остальные. Только первая дружина Безрода сидела да посмеивалась. Кричи, рви глотку. И так ясно, что «застенки» войдут в состав дружины всенепременно. Безрод слушал, слушал, а когда все порешили, счастливцы заулыбались, а неудачники помрачнели, встал и огорошил всех:

– Никто не пойдет.

Повисшее во дворе молчание, разбил только кашель Гюста, когда тот поперхнулся брагой.

– Улльга останется здесь. Мы уйдем по суше. Так нужно.

Не возразил никто. Молчали, как воды в рот набрали. Наконец верховный рявкнул:

– Выше нос, босяки! Так нужно.

Затянул песню низким, трубным голосом, и молодцы ожили. Пожали плечами – нужно, значит, нужно, – рассмеялись. Верна все гладила большим пальцем кольцо на безымяннике, то самое, что перед боем с дружиной Брюста Сивый выбросил в траву. Будто грелась о золотой кругляш. Целый год вдвоем, пусть и в седлах, но целый год!

– Куда меня поведешь? – шепнула ломким голосом. Давно хотела спросить, но всякий раз ловила себя за язык.

– К Стюженю. – Безрод смотрел прямо в щелку белого свадебного покрова, будто иглой колол. – Старый заговорил избу, вреда не принесем…

На рассвете оседлали лошадей и тепло попрощались. Князь, дружина, Зарянка, Тычок с Ясной, Стюжень… казалось, двор заполнил весь город, яблоку негде упасть. Сверху, из седла, это вышло особенно заметно. Ни один вой не пропустил Сивого мимо себя, Безрод, что называется, пошел по рукам. Обнимали так, словно виделись последний раз. Верна думала, что все пройдет гораздо быстрее, как бы полдень в прощаниях не встретить. Переметные сумы ломились от припаса, хотели и золота сунуть мешочек-другой, да Безрод отказался. Только молодая жена самолично видела, как мальчишка, тот самый, что на свадьбе захотел играть Сивого, сунул в Безродову суму два мешочка. Ясное дело, взрослые подучили, всучили-таки золото. Обнаружить нежданный подарок? Бросить наземь, дескать, сказано же – не возьмет? А вдруг парни от сердца отрывали, каждый по рублику? Улыбаясь, отвернулась. Подошла Ясна.