Красный Петух - Гийу Ян - Страница 56

Нет, благоразумие многое может объяснить, да и рассказ Понти о поездке в Норвегию тоже можно проверить до мельчайших подробностей. И Карл решил продолжить разговор о том, что еще больше отягчало его "служебную ошибку", косвенно разоблачавшую подозрения "фирмы". Сказал "а" – скажи и "б".

– Как ты знаешь, очень небольшая группа журналистов, связанная с историей "Фолькет и бильд/Культурфронт", занимает сейчас, как и ты, влиятельные...

– Да, знаю, – прервал его Понти, – я знаю вашу интеллигентскую теорию об этом, ведь Письмоносец был в "Экспрессен" и вертел ею в доказательство нашей якобы конспирации. Ему повезло, что никто так и не понял, о чем и о ком он говорил.

– Ну а как было на самом деле?

Понти вздохнул.

По его мнению, объяснение тут довольно простое. Студенты конца 60-х годов, до или после политически бурного десятилетия, рассчитывали на карьеру в промышленности, науке или на биржах, но не в журналистике. Вернее, так: в то время все "левые" студенты были журналистами, у всех был какой-нибудь журнальчик, куда они писали, ведь написание статей было самой естественной и самой простой формой борьбы. Именно так и начинают многие журналисты – пишут, чтобы изменить мир, чтобы "пробудить массовое сознание" или по крайней мере отменить несправедливые законы.

И поскольку в те годы практически все стали журналистами, талантливых среди них оказалось больше, чем в обычные времена. Возьмем, например, тех, кого касается "конспирационная" идея Письмоносца, ну, скажем, руководителя программы "Студия С". Были бы это 70-е годы, он стал бы доцентом уголовного права; бывший корреспондент в США, а затем шеф международного отдела в программе "Раппорт" стал бы профессором национальной экономики или чем-то в этом роде, а тот, что работает в журнале "Мальмё-Магазин", прошел бы тот же путь, что и его коллега в "Студии С", если бы стал студентом в 80-е годы, и так далее.

Журнал "Фолькет и бильд/Культурфронт" многие годы был естественным местом встреч всех журналистов, ставших журналистами ради самого дела. Среди них и была та группа, которая утвердила себя, выдержав политическую конкуренцию в журналистике.

Именно в те годы журналистика так обогатилась талантами, которые в другие политические времена пошли бы совсем иным путем. Сам Понти, например, в "нормальное" время стал бы руководителем какого-нибудь предприятия. И совсем не странно, что эта группа выдержала и конкуренцию последующих лет, когда борьба поутихла, а идея революции отодвинулась в будущее; они с чистыми руками уже были специалистами в совсем других областях, но не в тех, о которых мечтали, будучи лучшими учениками в своих классах.

На телевидение и радио их брали поодиночке, независимо друг от друга, в силу сильной конкурентной борьбы в этой области или, в отдельных случаях, необычайно высокого образовательного ценза в журналистике.

Просто комично прозвучала "конспирационная" идея Письмоносца в "Экспрессен" о том, что все они, собственно говоря,не настоящие журналисты, а лишь переодетые. Тот, кто держался такого мнения, ничего не понял в сущности журналистики или в конкуренции в этой отрасли, ничего не понял в «левом» движении 60-х годов, вообще ничего, кроме чисто технической взаимосвязи, кто есть кто и т. д.

Они подошли к улице Йервелльгатан и остановились так, что их взорам открылось здание газет "Дагенс нюхетер" и "Экспрессен".

– Хотя туда, – взглядом показав наверх, сказал Понти, – "левые" 60-х годов попали лишь в последние годы; но уже существовала наша "команда Б", и, насколько я знаю, те быстренько превратились в репортеров скандальных происшествий. Там сейчас всего три-четыре клартеиста и социал-демократа, они используют слово "террорист", как только им надо написать "араб". Собственно, в этом куда большая загадка, чем в мистерии Письмоносца обо мне и руководителях телевизионных программ.

– А как же получилось, что ты так много знаешь о "фирме"? – удивился Карл, почувствовав, что должен увести Понти от журналистской темы и не продолжать обсуждать ее в оставшееся время свидания. Хотя Понти говорил спокойно, в его голосе слышалась какая-то странная озлобленность.

– "Фирма"? – спросил Понти так, словно его насильно вывели из глубоких размышлении. – Да-да, "фирма". Так вот, я уже говорил и о нашей суровой юности, или, как это сказать, когда по всей стране за нами гонялись как за преступниками и предателями родины, тогда у меня там и завязались хорошие связи.

– Не странно ли это?

– Нет, не особенно. Все зависит, мне кажется, от противоречий на самой "фирме", между старшими, которые чувствуют, что Нэслюнд выталкивает их и несправедливо относится к ним, и его новой гвардией. Но и те и другие чувствуют, что летят в тартарары, и хотят, чтобы все вылезло наружу.

– И они с тобой сплетничают?

– Да, иногда. Существует разница между тобой и мной, подумай об этом. Я ни на секунду не могу быть уверен, что то, о чем я говорю тебе, останется между нами, ждать от тебя такого обещания бессмысленно. Но если я дам такое обещание – это совсем иное дело.

– Почему же?

– Не по личным причинам, а по юридическим. Если ты хочешь сообщить мне что-нибудь как "анонимный авторитетный источник", то твоя анонимность защищена законом. Я совершил бы преступление, раскрыв тебя как источник, не говоря уж о том, что пришлось бы тем самым совершить еще большее профессионально-этическое преступление. В один прекрасный день и ты, быть может, воспользуешься этим, и тогда мы, конечно же, договоримся.

Они прошли уже здание, где разместились газеты "Дагенс нюхетер" и "Экспрессен", советское посольство, газету "Свенска дагбладет" и спустились к мосту Вэстербрун. Маршрут не ахти какой заманчивый, а погода и позднее время по-прежнему не привлекали прохожих. Но пора было прощаться, ведь оставался всего километр до здания полиции на острове Кунгсхольмен.

Карл обдумывал сразу несколько вопросов. Он был доволен: ему удастся отвести подозрения от Эрика Понти – тот нравился ему, – а самому сконцентрировать внимание на этом дьяволе Хедлюнде. Его он все больше и больше недолюбливал. А не мог ли Понти чем-нибудь помочь?

– Я хотел бы услышать твою точку зрения на одну проблему, – сказал Карл и, не ожидая ответа, продолжил: – Если палестинцы не заинтересованы в проведении террористических актов в Швеции и если в таком случае речь идет лишь о небольшой фракционной группе, которая, так сказать, саботирует руководство ООП, можно было бы получить доказательства этому?

– Спроси их сам, – ответил Понти коротко и ясно, словно для этого надо было лишь отправиться на ближайшую улицу и спросить соседку.

– Как это, черт возьми?

– Если ООП что-нибудь не одобряет или если они не имеют к этому никакого отношения, то они, возможно, и расскажут тебе. Если же это дело рук палестинцев, то они, во всяком случае, знаютэто. Скажут они тебе что-нибудь или нет, ты не узнаешь, пока не спросишь их сам.

– Спрошу кого?

– Палестинскую службу безопасности и разведки.

– А такая существует?

– Окстись, она по меньшей мере лучшая на Ближнем Востоке.

– Здрасьте, я из шведской полиции безопасности и хочу знать, не имеете ли вы привычки убивать наших офицеров?

– Да, а почему бы и нет. Тебе надо найти Абу аль-Хула.

– А кто это?

– Шеф палестинской разведслужбы. Мало кто знал его. Абу аль-Хул означает, между прочим, Сфинкс.

– А где я найду его?

– Вероятно, в Бейруте. Или в Тунисе, но думаю, скорее всего, в Бейруте.

– Ты можешь помочь выйти на него?

Они остановились под опорой моста Вэстербрун и смотрели на пустынный подтаявший, полу замерзший травяной ковер набережной, тянущейся к Норра Мэлярстранд. Понти раздумывал. Наконец он решился.