Год Мамонта - Романовский Владимир Дмитриевич "Техасец" - Страница 136

Редо лежал на спине, глядя невидящими глазами в потолок, и невнятно бредил. Странные видения возникали у него перед глазами, и он силился их описать вслух — и не мог. Он ощущал присутствие каких-то людей в комнате — мужчины, женщины и, кажется, ребенка, но не знал точно, кто они такие. Ему было не до них. Он пытался сконцентрироваться, но не помнил молитвенных слов, и вообще никаких слов, что-либо означающих, не помнил. Он не хотел умирать — в его жизни осталось много незавершенного, было ощущение начатой и невыполненной миссии. Кажется, женщина сказала:

— Его бы помыть, а то вон сколько кровищи.

Кажется, мужчина ответил:

— Какая разница. Бедный мужик, смотри, какое лицо у него доброе. Не часто встретишь такое. У всех лица недоверчивые, подозрительные, чего-то все таят в себе, а у него вон какое.

И, кажется, ребенок прокомментировал:

— А ну вас. Не люблю я причитаний. Брант велел молиться, вот и молитесь. Он все одно помрет, но хоть не под причитания.

— А ты молитвы-то знаешь какие? — спросил мужчина.

— Нет, — ответил ребенок. — Но молиться нужно, даже если не знаешь. Мол, пожалей его, Создатель.

— Пожалей его, Создатель, — сказала женщина.

Мужчина помолчал и сказал:

— Пожалей его, Создатель.

Все внутри Редо возмутилось. Умирающий закрыл глаза, затем открыл их, и оглядел кабинет осмысленным взглядом. Его начало тошнить, но он не обратил внимания.

— То есть как, — сказал он слабым голосом. — То есть, двадцать лет я тут надрываюсь, и это все, что вы можете сказать? Пожалей его, Создатель?

Трое молчали, недоумевая.

— Читать умеете? — спросил Редо.

Мужчина и женщина смутились.

— Я умею, — сказал ребенок.

— Шкаф видишь? У окна? На нижней полке фолиант. Зеленая обложка. Принеси сюда.

Мальчик принес фолиант.

— Дубина, — сказал Редо слабым голосом. — Зеленая. Не синяя.

Мальчик вернулся и принес другой фолиант.

— Страница четыреста двадцать восемь, — сказал Редо. — Ищи. Нашел? С десятой строки читай, после каждых двух слов останавливайся, а эти пусть повторяют.

Мальчик начал по слогам читать молитву. Мужчина и женщина, повторяющие за ним и, возможно, понимающие больше, прониклись, хоть и не сразу, простым торжественным текстом, не имеющим, казалось бы, никакого отношения к случаю Редо.

Когда в кабинет стремительным шагом вошел Брант в сопровождении какого-то типа в длинном, как у публичного палача, балахоне, Редо был в полном сознании и даже время от времени пытался приподниматься на локте.

— Нашел я лекаря, — сказал Брант. — Вот лекарь. Лечи его, — приказал он лекарю. — Хорошо лечи. Так лечи, как будто это ты сам. А то я тебе ухо отрежу и съесть заставлю. Будешь ходить со съеденным ухом.

— Да, — сказал лекарь с опаской и покивал. — Ну-ка. — Он перевел внимание на Редо. — Дайте-ка я вас, эта, осмотрю… да.

Он долго осматривал Редо, а тот, щурясь от боли в глазах, изучал его.

— Понятно, — сказал лекарь, закончив осмотр. — Перво-наперво, стало быть, нужно пить настой из можжевельника. Я бы пустил кровь, но вы и так много крови потеряли, поэтому не надо пока. Сейчас мы вам дадим кое-какие снадобья, специальные. Их изобрел сам Тол по прозвищу Кудесник. Проверяли на заключенных Сейской Темницы, большинство выжило.

Многие, пожелавшие в тот день выехать из Астафии, не смогли этого сделать. Положение изменилось к вечеру. Брант, решивший в одиночку посетить Базилиуса, смог пересечь черту города и доехал до дома астролога. Выслушав Бранта, Базилиус подумал и сказал что, возможно, заклятия Триумвирата меняют объект, или распространяются сразу на несколько объектов, становясь неустойчивыми, но не исчезают без следа и не исчезнут, пока Триумвират существует.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ. НОВАЯ ВЛАСТЬ И СТАРЫЕ СЛУГИ

На третий день Редо встал с кровати, самостоятельно налил себе журбы из принесенного Брантом кувшина, и с заметным удовольствием съел два атаса, чавкая из-за общей слабости.

— Где это ваша жена пропадает? — спросил невзначай Брант.

— В деревне она, — ответил Редо мрачно. — Недели две уже. К родичам уехала вместе с детьми. Город ей надоел, решила развеяться. И то сказать — на вольном воздухе, кругом природа, опавшие листья, осень. Пусть там пока поживет.

— Что-то наши дамы полюбили деревенских своих родичей, — заметил Брант.

Проститутка ушла куда-то по своим делам, решив, что миссия ее выполнена, а мальчик остался. Идти в разграбленный охраной и чернью дом ему не хотелось, а больше идти было некуда. В Храме его хотя бы кормили сносно.

К полудню в город вошло кронинское войско. Некоторые из горожан снова пытались бежать из города, и на этот раз им удалось, но большинство осталось в Астафии и, мало по малу, обстановка нормализовалась. Великий Князь Зигвард, заняв свои прежние апартаменты в княжеском дворце, издал несколько спешных указов и организовал нечто вроде временной милиции. Лидеры криминалов посовещались и послали к Зигварду парламентера, наивно рассчитывая, что в обмен на гарантию строгого порядка на улицах, новый правитель поделиться с ними властью. Парламентера во дворце напугали до тошноты и отправили обратно с письмом и в сопровождении, на некотором расстоянии, нескольких воинов. Таким образом места сходок были выявлены. К вечеру большинство лидеров арестовали. В Сейскую Темницу, куда их собирались поместить, послали отряд с опытным полководцем во главе, который, не слушая подобострастные заверения оставшихся там узников, на глаз определял, кто за что сидит. Противники старого режима и посаженные по ошибке были отпущены на свободу, а профессиональных преступников оставили в Темнице. Не обошлось без ошибок — Комод, несмотря на уверения его сокамерника, купца Боша, что он, Комод, был правой рукой Фалкона, был отпущен, а сам Бош оставлен.

Комод пешком пришел во дворец. Оборванного, грязного, его не хотела пускать охрана, но с помощью уверений, угроз, и обещаний ему удалось охранников уговорить. Беспрепятственно проследовал он в кабинет Зигварда, который сразу его узнал.

— Вот и второй, — сказал Зигвард. — Вы плохо выглядите, старина. Вы, стало быть, решили перейти на мою сторону? Где это вы так извозились?

— Я только что из тюрьмы, — сказал Комод.

— О! Да вы впали в немилость, как и Хок! Воистину, Фалкон решил заменить все поколение соратников. Вам надо бы помыться и переодеться. Фалкон вас сильно обидел. Обещаю вам, что моя администрация будет более благодарной. Присаживайтесь.

— Фалкон меня вовсе не обидел, — заявил Комод, не садясь. — Благодарность же мне нисколько не нужна. Я очень неблагосклонно отношусь к узурпаторам и заявляю вам, что никакие ваши предложения мне не интересны.

Зигвард на мгновение потерял дар речи.

— Комод! — сказал он наконец. — Это же я, Великий Князь Зигвард. А? Вы что, не узнаете меня?

— Узнаю, — ответил Комод.

— Какой же я узурпатор?

Комод пожал плечами.

— У вас как с головой, все нормально? — осведомился Зигвард.

— Да, — ответил Комод. — Это у вас что-то. С головой. Я бы на вашем месте сейчас бежал бы без оглядки, куда угодно, хоть в Артанию. Вернется Фалкон, и вам не поздоровится.

Зигвард поразмыслил над этим предположением. Действительно ли у Комода помутился разум, или же это какая-то игра? Из тюрьмы? А что, если это провокация? Фалкон и не такое умеет. На что он рассчитывает? Зигвард позвонил. Из внутренней комнаты в кабинет вошел Хок.

— Комод, дружище, — сказал он, улыбаясь. — как тебе досталось! Ну, ничего.

Он подошел к Комоду, намереваясь его обнять. Комод холодно смотрел на него.

— Не забывайтесь, Хок, — сказал он. — С предателями отечества у меня дружеских отношений быть не может.

Хок замер.

— А? — сказал он.

— Не люблю предателей, — продолжал Комод. — На протяжении своей карьеры мне приходилось иметь дело с разными типами людей, и среди них было очень много разного толка мерзавцев — безжалостных, жестоких врагов. Я говорил с ними по долгу службы — и со славами, и с артанцами. Мы ненавидели друг друга, примирить нас было невозможно, но во всех этих переговорах всегда наличествовал элемент взаимного уважения. Иное дело — предатели. Они всегда внушали мне отвращение. Не умею. Я вместо себя, если нужно было с ними говорить, посылал кого-то еще. Это мой самый большой профессиональный недостаток, но пересилить себя я не могу.