История - Геродот Галикарнасский - Страница 147

Впрочем, этот второй рассказ о возвращении Ксеркса, мне думается, вообще не заслуживает доверия, в особенности в той его части, где речь идет о гибели персов. Ведь если кормчий действительно обратился к Ксерксу с такими словами, то не найдется из тысяч людей ни одного, кто стал бы противоречить моему утверждению, что царь не мог бы поступить так. Скорее он послал бы людей с палубы в трюм [на скамьи гребцов] (тем более что это были знатнейшие персы), а из гребцов-финикиян, вероятно, еще больше, чем персов, велел бы выкинуть за борт. Нет, царь возвратился в Азию, как сказано выше, сухим путем вместе с остальным войском.

В доказательство можно привести вот какое важное свидетельство. Ведь, несомненно, на обратном пути Ксеркс посетил Абдеры, заключил с абдеритами соглашение о дружбе и пожаловал им золотую «акинаку» и шитую золотом тиару. И сами абдериты передают (чему я не верю), что Ксеркс со времени бегства из Афин здесь впервые развязал свой пояс, чувствуя себя в безопасности. Абдеры же лежат ближе к Геллеспонту, чем Стримон и Эион, где Ксеркс, как говорят, сел на корабль.

Между тем эллины, не будучи в состоянии взять Андрос, обратились против Кариста. Они опустошили землю каристян и затем возвратились на Саламин. Прежде всего, они посвятили богам «початки» добычи, в том числе три финикийские триеры. Одну послали на Истм, где ее можно видеть и поныне, вторую — на Суний, а третью оставили на Саламине и посвятили Эанту.[1029] Затем разделили добычу между собою и отборную часть отослали в Дельфы. Из этой части [добычи] была сделана статуя человека, высотой в 12 локтей, с корабельным носом в руке (она стоит там же, где и золотая статуя Александра из Македонии).[1030]

При отсылке даров в Дельфы эллины сообща вопросили бога: достаточно ли он получил даров и доволен ли ими. А бог отвечал, что от других эллинов он получил довольно, но не от эгинцев. Он требует от эгинцев часть награды за доблесть в битве при Саламине. Узнав об этом, эгинцы посвятили богу три золотые звезды, которые водружены на медной мачте и стоят в углу святилища рядом с сосудом для смешения вина — даром Креза.[1031]

После раздела добычи эллины отплыли на Истм, чтобы вручить там награду за доблесть тому эллину, который в эту войну совершил самый выдающийся подвиг. Прибыв на Истм, военачальники получили у алтаря Посейдона вотивные камешки, чтобы избрать того, кто получит первую и вторую награду. Тогда каждый из них положил камешки себе, считая себя самым доблестным. Вторую же награду большинство присудило Фемистоклу. Итак, каждый военачальник получил по одному голосу, Фемистокл же далеко превзошел всех по числу голосов, поданных за вторую награду.

Из зависти эллины не пожелали присудить [Фемистоклу первую награду] и, не приняв никакого решения, возвратились каждый к себе домой. Впрочем, слава Фемистокла как мужа, безусловно, умнейшего из эллинов, прогремела по всей Элладе. Но так как сражавшиеся вместе с ним при Саламине не признали Фемистокла победителем и не почтили его, то он вскоре после этого отправился в Лакедемон, чтобы получить там почести. Лакедемоняне приняли его достойно и с великими почестями. Правда, награду за доблесть (венок из оливковых ветвей) они дали Еврибиаду, а самому Фемистоклу — награду за мудрость и проницательность — также оливковый венок. Они подарили ему также колесницу, самую прекрасную в Спарте. Осыпав Фемистокла похвалами, они при отъезде дали ему свиту из 300 отборных спартанцев, называемых «всадниками»,[1032] которые провожали гостя до тегейской границы. Фемистокл был, насколько мы знаем, единственным человеком, которому спартанцы дали такую свиту.

По возвращении же Фемистокла из Лакедемона в Афины там некто Тимодем из Афидн, враг Фемистокла (впрочем, не из числа людей выдающихся), совершенно вне себя от зависти поносил Фемистокла. Тимодем ставил в упрек Фемистоклу поездку в Лакедемон, говоря, что дарами лакедемонян тот обязан только Афинам, но не себе. Когда Тимодем продолжал без конца повторять свои упреки и брань, Фемистокл сказал: «Будь я бельбинитом, спартанцы не оказали бы мне столь высоких почестей, но тебя, человече, они не почтили бы, хотя бы ты и был афинянином». Таковы были события в Элладе.

Артабаз же, сын Фарнака, влиятельный у персов и раньше человек (после Платейской битвы влияние его еще более возросло), провожал царя с 6000 (из войска, которое отобрал себе Мардоний) до пролива. Когда царь переправился в Азию, Артабаз возвратился назад. Прибыв в Паллену, он, так как Мардоний зимовал в Фессалии и Македонии и вовсе не побуждал его присоединиться к остальному войску, не желал упустить случая продать в рабство отпавших от царя потидейцев. Действительно, потидейцы, когда царь с войском прошел мимо них, а персидский флот бежал из Саламина, открыто отпали от варваров. Так же поступили и другие города Паллены.

Тогда Артабаз начал осаду Потидеи. Подозревая также, что и олинфяне восстали против царя, он осадил и олинфян. Олинфом же владели боттиеи, изгнанные с побережья Фермейского залива македонянами. Когда Артабаз завладел, наконец, городом, он велел вывести жителей к озеру и умертвить, а город передал под надзор торонейца Критобула и халкидийцев. Так Олинф попал в руки халкидийцев.

Захватив Олинф, Артабаз обратился со всеми силами против Потидеи. Во время ревностной осады города военачальник скионян Тимоксейн договорился с ним предать [город]. Каким образом начались переговоры об измене, я не могу сказать (об этом у меня нет сведений). Конец же был вот какой. Всякий раз когда Тимоксейн писал записку, желая отослать Артабазу, или Артабаз Тимоксейну, то письмо прикреплялось к зарубкам на нижнем конце стрелы (так, чтобы она была покрыта перьями), и затем стрелу пускали в условленное место. Однако замысел Тимоксейна предать Потидею открылся. Именно Артабаз, выпустив стрелу в условленное место, промахнулся и поразил в плечо какого-то потидейца. Около раненого собралась толпа народа, как это часто бывает на войне. Люди тотчас вынули из раны стрелу и, заметив записку, отнесли ее военачальникам (в городе находились военачальники вспомогательных отрядов союзных городов Паллены). Те прочитали записку и открыли изменника. Однако было решено не клеймить Тимоксейна как изменника ради города скионян, чтобы в будущем скионян вечно не звали предателями. Так-то было открыто предательство.

Артабаз уже три месяца осаждал город, когда на море наступил сильный и продолжительный отлив. Варвары увидели, что море превратилось [в этом месте] в болото и двинулись вдоль берега в Паллену. Они прошли уже 2/5 расстояния по болоту (а осталось им пройти еще 3/5 до Паллены), как внезапно начался столь сильный прилив на море, какого еще, по словам местных жителей, никогда не бывало, хотя высокая вода стоит нередко. Те из персов, кто не умел плавать, погибли, а умевших плавать перебили потидейцы, подплывая к ним на лодках. Причиной этого прилива, наводнения и беды, постигшей персов, потидейцы считают вот что: именно персы, которых постигла гибель в море, и осквернили святилище и статую Посейдона в предместье города. В этом, мне думается, они правы. Уцелевших воинов Артабаз отвел в Фессалию и Македонию. Вот что случилось с теми, кто сопровождал царя.

Уцелевшие корабли Ксеркса между тем после бегства из Саламина прибыли в Азию и переправили царя и войско из Херсонеса в Абидос. Затем флот остановился на зимовку в Киме. Когда же засияла весна, корабли тотчас поплыли на Самос, где часть кораблей уже провела зиму. Большинство воинов на кораблях состояло теперь из персов и мидян. Военачальники их были Мардонт, сын Багея, и Артаинт, сын Артахея. Вместе с ними начальником был также Ифамитра, племянник Артаинта, которого тот сам выбрал себе помощником. После тяжкого поражения варвары уже не осмеливались идти дальше на запад, к чему, впрочем, никто их и не принуждал. Они стояли у Самоса на страже на случай восстания в Ионии. Вместе с ионийскими кораблями флот варваров насчитывал 300 кораблей. Впрочем, они вовсе не ожидали, что эллины придут в Ионию, но, как они полагали, удовлетворятся защитой своей земли. Так варвары решили потому, что эллины не преследовали бегущих из Саламина кораблей, но сами были рады возвратиться домой. На море они в душе считали себя, правда, побежденными, но ожидали, что уж на суше Мардоний одержит решительную победу. Стоя у Самоса, персы держали совет, могут ли они нанести врагу вред, и вместе с тем с нетерпением ожидали, какой оборот примут дела у Мардония.