Царство Флоры - Степанова Татьяна Юрьевна - Страница 58

— В Париже он жил обычно в отеле «Лютеция». Это на бульваре Распай, или же ездил к тестю на Луару. Замок Шенонсо, корпус хранителя замка. Черт, я и забыл совсем в горячке, — Тихомиров всплеснул руками. — Что теперь будет с Флоранс?

— Вы сами будьте осторожны, — веско сказал Колосов. — Я вас уже предупреждал. Балмашов опасен. Это не голословное утверждение. У нас имеются неопровержимые улики. Он убил трех человек, он пытался убить гражданку Петровых. Он может попытаться убить и вас.

— Меня? За что?!

— Как погиб вон тот парень на картине? — Колосов ткнул пальцем в Гиацинта на гобелене. — Ведь он был, кажется, товарищем вон того, — он указал глазами на небесного возницу. — А умер как? Что смотрите на меня? С греческими мифами знакомы? Освежите в памяти, очень советую. А потом подумайте на досуге о разных там крокусах, смилаксах и этих, как их там… цветах адонисах, чтоб им пусто было!

— У Тихомирова был такой взгляд, — сказала Катя, когда они покидали Воронцово. — Он, кажется, считает тебя ненормальным. Что ты ему сказал?

— Лекцию прочел на тему мифов и серийных преступлений.

— Что ты понимаешь в мифах?

— Пользуюсь твоими сведениями и, наверное, как всегда, что-то перепутал. Но в серийниках я все же разбираюсь.

— Тихомиров не скажет нам ничего путного, — вздохнула Катя. — Какова бы ни была твоя лекция, он тебе не поверил. А с Балмашовым они друзья.

— И компаньоны. — Колосов глянул на часы. — А теперь на Троицкую Гору в гости к француженке. Я думаю, следователь прокуратуры с ней уже закончил.

Но с Флоранс им не повезло. Когда они подъехали к дому Балмашова, возле него стояла «Скорая помощь». В доме суетились врачи. Сотрудники милиции и следователь ждали на веранде. Тут же был и переводчик, а также представитель французского консульства, которого пригласили для соблюдения всех формальностей при допросе иностранной гражданки.

— У нее начался припадок, — сказал следователь Колосову, — мы только начали беседу. Я не думал, что известие о пропаже мужа на нее подействует так ужасно.

Из глубины дома слышались истерические рыдания, сменяемые душераздирающими воплями.

— Мадам была очень привязана к мужу, — на ломаном русском сказал представитель консульства. — Ваше сообщение ее потрясло. Ее надо поместить в хорошую клинику, консульство возьмет все хлопоты на себя.

— Жена и дружок, сумасшедшая и преданный тугодум, — хмыкнул Колосов. — Все это в деле о серийнике никудышные свидетели.

— Ты забыл о Марине Петровых, — тихо сказала Катя. И хотела добавить, что он слишком торопится с оценками. Однако промолчала.

Глава 31 АЯКС. СКРЫТОЕ ЗВЕНО

Воронцово поразило Катю до глубины души. «Царство Флоры»… Это и правда было царство. Впечатлением этим Катя не хотела делиться даже с Колосовым.

Город, расположенный совсем близко, за автотрассой, здесь представлялся каким-то фантомом, смурным миражом. О нем, обо всех его улицах, проспектах и бульварах — Большой Никитской, Гоголевском, Кутузовском, Новом Арбате, Тверской и Мытной — здесь забывалось напрочь. Здесь хотелось закрыть глаза и вдохнуть полной грудью удивительный, полузабытый, древний аромат. А потом широко открыть глаза и удивиться, впасть в телячий восторг от красоты и щедрости этого мира.

Охапки свежесрезанных белых лилий на струганом столе…

Темный можжевельник.

Шпалеры вьющихся роз с мерцающими в зелени бутонами.

Жужжание пчел.

Птаха, поющая в зарослях жасмина.

Поля до самого леса, подобные радуге, целые поля цветов — красных, желтых, синих, пурпурных.

А еще вычурные, нездешние очертания за зеркальными, отмытыми стеклами оранжерей — орхидеи, амариллисы, лианы, пальмы и сотни других созданий, названий которых не запомнить никогда…

Все это было так не похоже на привычный, пусть и милый сердцу подмосковный пейзаж — поля, леса, луга и перелески, однообразный, щемящий своим простором и русской тоской. Здесь тоже был простор, но иной — рукотворный, не скучно упорядоченный, а созданный в полном согласии с гармонией и с чем-то еще, чему Катя тоже не знала названия, но что так хотела бы узнать, понять.

Впервые она подумала о Балмашове с ужасом. Как? Как вообще могло случиться, что, имея вот это, создав это с нуля, с голой, запущенной, заросшей сорняками земли, можно творить то, что они пытались расследовать, раскрыть? Как, живя и работая в таком месте, можно убивать? Как вообще возможно проводить какие-то параллели между этим, насквозь пропитанным красотой миром цветов и миром крови, смерти, страданий, боли?

Она сравнивала Балмашова с другими «серийниками». Искала сходство. Метод совершения убийств, выбор жертв — нет, здесь сходства не было. Но одна, самая главная деталь…

Картина… Катя вспомнила дело Удава — Сергея Головкина, пожалуй, самого страшного и самого загадочного «серийника». Вспомнила, как сидела в одном из кабинетов розыска в министерстве, беря интервью у тех, кто когда-то непосредственно занимался этим делом. Розыском пропавших мальчиков, которых находили растерзанными, садистски изуродованными в подмосковных лесах. Сыщики позволили ей заглянуть в оперативный альбом. И она увидела своими глазами фотографии места, где жил и работал Удав — окруженный заливными лугами и березовыми рощами знаменитый конезавод. На фотографиях на цветущих лугах паслись племенные кони. Некошеная трава была по пояс. Там цвели цветы, и мохнатые пчелы собирали с клевера свою дань. И на одном из любительских цветных снимков из личного архива, приобщенного к уголовному делу, был запечатлен всадник на породистом коне — на фоне редкого по своей красоте заката. Всадник по имени Удав. Нет, по имени — Смерть.

Были там и другие снимки — с мест убийств. Мертвые тела — окровавленные, распотрошенные, похожие на остатки звериной трапезы. Бетонный бункер, сооруженный Удавом в подполе под своим гаражом, настоящая пыточная камера, где каждому бытовому предмету находилось свое, особое «серийное» приспособление — паяльной лампе, чтобы ею выжигать на коже жертв причудливый узор, цинковым корытам, чтобы засаливать в них впрок в качестве чудовищных трофеев содранные лоскуты человеческой кожи.

Был там и снимок жилища Удава. Хотя у него была квартира, большую часть времени он проводил в общежитии на территории конезавода. Его комната, которую Катя увидела на оперативном фото, поразила ее своей чистотой и аскетичностью. Узкая, как пенал. Окно затенено кустами сирени. Кровать, письменный стол, платяной шкаф. На столе несколько фотографий под стеклом. И репродукция, вырезанная из «Огонька», и приколотая кнопками на стену так, чтобы, лежа на кровати, ее можно было видеть — просыпаясь, засыпая. Каждый день, каждое утро, каждый вечер. Репродукция картины с античным сюжетом «Бог Аполлон, сдирающий кожу с сатира Марсия». Смесь утонченного классицизма, блестящей художественной техники и садистской жестокости.

Было ли это настоящим сходством? Повторением? Рецидивом? Катя вспоминала Балмашова таким, каким увидела его у Никиты в кабинете. И сейчас эти воспоминания тоже внушали ей страх. Это было, конечно, малодушие, непростительный профессиональный сбой — бояться, но…

Бороться с собой она уже не могла. Страх медленно, но настойчиво овладевал всем ее существом. Он подавлял, но одновременно заставлял и лихорадочно думать.

Никита Колосов по возращении в главк с головой окунулся в дела. Дел было великое множество — проверить аэропорт Шереметьево, связаться с воздушной милицией, чтобы отрезать путь беглецу, если он попытается покинуть страну, согласно купленным в Эйр Франс билетам. Связаться с УВД на железнодорожном транспорте, послать ориентировку на вокзалы, на автостанции, чтобы воспрепятствовать, заблокировать путь в ближнее зарубежье — на Украину, на Кавказ. Все это были, конечно, нужные меры, однако успех они могли принести лишь при огромном везении.

А если бы Балмашов вообще не захотел никуда бежать? Что тогда?