Дорогой мой человек - Герман Юрий Павлович - Страница 141

Завтра начнутся учения, но он уже будет в поезде – пенсионер Степанов. На секунду ему перехватило дыхание, только на секунду: теперь он научился справляться с собой, приучил себя к мысли об отставке, натренировал себя; он делал с собой то, чему научили его в госпитале, только там это называлось лечебной гимнастикой. Он провел такой курс гимнастики по поводу ухода в отставку…

В дверь постучали, Степанов крикнул: «Прошу!»

Главстаршина Гавриленков доложил как положено, Родион Мефодиевич кивнул, сказал, не садясь и не предлагая Гавриленкову сесть:

– Хотел я на прощанье, Гавриленков, напомнить вам то происшествие, в сорок втором, в декабре…

Гавриленков отвел глаза в сторону. Его сухое лицо с белым шрамиком на подбородке напряглось.

– Я хотел, главстаршина, не просто напомнить, – жестко продолжал контр-адмирал, – вы все это и без меня помните. Я иное хотел сказать забудьте! На веки вечные забудьте! На людей можно обижаться, на свою родину – нет! Мы с вами с тех пор не беседовали, а думается мне, что все вы в своей душе копаетесь. Расстаемся мы с вами, видимо, навсегда, так вот я вам приказываю: выкиньте из сердца вон. Это мое последнее приказание. Ясно?

– Ясно, – с радостным изумлением в голосе ответил главстаршина.

Он смотрел на Степанова чуть-чуть исподлобья, но таким открытым, таким горячим и преданным взглядом, что разговор больше не мог бы продолжаться. И Родион Мефодиевич кончил беседу до того, как она могла превратиться в то, что он называл «спектаклями».

– Можете быть свободным! – намеренно отворачиваясь от главстаршины, сказал Степанов и подошел к иллюминатору.

Гавриленков ушел.

Все дела были кончены.

И все-таки, как он ни готовил себя к этому мгновению, ему было трудновато. Он с достоинством выдержал процедуру сдачи дивизиона новому командиру. Он почти спокойно попрощался нынче с личным составом кораблей своего соединения. Ему нисколько не было трудно в кают-компании, наоборот, – он сам себя смешил там. Но покинуть «Светлый» оказалось нелегкой задачей…

Уже унесли его чемоданы, на катер, уже Шарипов, по его приказанию, поставил в салоне на стул чемодан нового комдива, уже заглянула к нему и ушла, сделав свои последние наставления, заплаканная старушка Бакунина он все не двигался…

И наконец пошел.

Везде на его пути плотной стеной стояли матросы: он знал, что так будет, и боялся именно этого. Они стояли – безмолвные, печальные, расступаясь, нажимая друг на друга, расчищая ему дорогу. И только порою слух его улавливал шепот:

– Отдыхайте счастливо, товарищ контр-адмирал…

– Надейтесь на справедливость, товарищ комдив!

– Наведывайтесь к нам…

– Ребята, не нажимай!

– Живите сто лет…

– Все будет в порядке, товарищ комдив!

– Мы вам писать станем…

– Напишите открыточку нам – кораблю!

– Не напирай, Лукашин…

– Желаем удачи!

– Счастливого плаванья, товарищ контр-адмирал…

Он шел, крепко сжав зубы, щуря глаза и посапывая. Можно было подумать даже, что он злится. Но он не злился. Он прощался. Откуда-то потянуло горячим воздухом, и Родион Мефодиевич подумал: «В последний раз!» Рука его нечаянно дотронулась до крепкого, словно литого плеча матроса Маслюкова, и он опять подумал: «В последний раз!» Поскользнувшись в давке, вдруг упал возле него молодой артиллерист Пещик – вокруг Пещика зычно захохотали другие матросы, и Степанов еще подумал: «И это в последний раз».

Но самое сложное было еще впереди: ему предстояло попрощаться с самим кораблем. И все вокруг него понимали, как это нелегко, недаром здесь он заметил полковника Бакунину – они послали ее сюда на всякий случай…

Отдав честь, он подошел к кормовому флагу гвардейского корабля, крякнул по-стариковски и встал на одно колено. Полотнище вилось на ветру, и ему не сразу удалось схватить ткань – пробитую пулеметной очередью, израненную осколками, – не сразу удалось подтянуть к себе полотнище и прикоснуться к нему губами. И не сразу он поднялся, словно задумавшись на мгновение…

Потом вновь приложил руку к козырьку и с тяжелым вздохом спустился на катер. Больше он не оглядывался на свой дивизион, на свои корабли, откуда множество глаз следило за удалявшимся катером…

На пирсе его уже ждали командиры и офицеры других соединений флота. Здесь были и подводники, и командир линкора Мартирянц, и командир крейсера Туров, и командующий ВВС флота, совсем поседевший генерал Костромичев, тот самый маленький, худенький, вертлявый Костромичев, которого Родион Мефодиевич помнил еще по гражданской войне летающим на «сопвиче». Солнце еще не зашло, под его вечерними лучами ярко блистало золото погон и нарукавных шевронов, звезды Героев и ордена, надраенные пуговицы, окантовка генеральских и адмиральских фуражек. С моря, словно напоминая о дивизионе, поддувал легкий ветерок; все столпились вокруг Родиона Мефодиевича, говорили нарочито бодрые слова и даже острили, что-де таким старичкам не то что в отставку выходить грех, но самое время жениться и детишек рожать. А катерник Ведерников все пытался рассказать какой-то анекдот про некоего старичка и уже начал рассказывать, как вдруг Шарипов протиснулся к своему контр-адмиралу и сказал, что вот тут, возле проходной, «ожидают вас папаша».

– Какой такой папаша? – изумился Степанов.

– Да ваш, товарищ контр-адмирал, папаша. Не смеет подойти. Вон они там, за уголочком находятся, закусывают немножко…

Родин Мефодиевич извинился и быстро пошел за Шариповым. Позади пустых бочек, сваленных у забора, на ящике действительно сидел дед Мефодий в своем древнем брезентовом дождевике и перочинным ножиком ловко доставал из консервной банки каких-то рыбешек в томате. Рядом с ним на старой газете лежали два толстых ломтя хлеба, большая очищенная луковица и в коробке от ваксы – соль.

– Батя! – обрадованно и громко сказал Степанов. – Что же ты здесь сидишь? Сказал бы мне, могли просемафорить на корабль…

Старик поморгал, сложил ножик, поставил недоеденные консервы на лавку, обтер бороду рукою, а руку плащом и, трижды поцеловавшись с сыном, пожаловался:

– Треска треклятая подвела. У вас, у рыбаков, рыба больно хороша, я, старый дурак, не разобрамши что к чему, возьми да и укупи мешок рогожный. Думал, в камеру сдам на хранение. А там не принимают – дескать, крысы. Ну, да оно и лучше – крысы не крысы, а споловинить в этих камерах тоже могут…

И он стал подробно рассказывать, как его приютили тут «матросики, дай им бог здоровьичка», и как он им не сказал, что он адмиралу батька, а сказал только, что родственник, зачем болтать лишнее. А что касается до мешка рыбы, то он вот здесь же, с ним в вагон вполне можно погрузиться…

– Пойдем! – сурово сказал Родион Мефодиевич.

– Да куда мне идти-то? – испуганно заморгал старик. – Никуда я не пойду.

– Пойдешь! – еще жестче произнес Степанов.

– Консервы-то остались! – выкручивая локоть из твердой руки сына, сказал дед Мефодий. – И консервы, и хлеб вон…

Но Родион Мефодиевич настоял на своем: не тот он был человек, чтобы ему можно было возражать. И, опасливо поглядывая на контр-адмирала, на его мундир, на орденские планки, на кортик, старик вышел из своего укрытия, и тогда все те, кто собрался провожать Родиона Мефодиевича, мгновенно увидели, как сын похож на отца, какой он весь плоть от плоти русский мужик, труженик, хлебопашец, работник. И все, кто здесь был – прославленные генералы, летчики, моряки, – подтянулись, словно бы к ним шел министр Вооруженных Сил, и у каждого в глазах засветилась гордость за свой народ, за то, что все они, здесь стоящие, – сыновья рабочих и крестьян, сами в юности рабочие и крестьяне, тяжким трудом, огромными усилиями и ратными подвигами получившие право стать офицерами армии трудового народа.

– Прошу познакомиться! – тем же строгим голосом произнес Родион Мефодиевич. – Отец мой Степанов Мефодий Елисеевич…

Старик, помаргивая, подавал сверкающим офицерам свою еще крепкую руку и говорил каждому: