Дорогой мой человек - Герман Юрий Павлович - Страница 138

Он сильно потянул носом, отвернулся и ответил сипловато, но спокойно:

– Со мной? Ничего со мной, товарищ полковник.

Бакунина покачала головой и вздохнула. Старшина застегнул ремни на другом чемодане и прислушался: теперь совсем близко играла музыка и гремело «ура». В салон без стука вошел тонкий, очень красивый, в хорошо сшитом парадном мундире командир «Светлого» капитан-лейтенант Муратов, поздоровался с Бакуниной, оглядел стол, поправил скатерть, спросил:

– Порядок, старшина? Все уложено?

– Все! – ответил Шарипов. – Вот только лекарства и шприц – это я пакет сделаю…

– Только чтобы аккуратно! – велел Муратов. – Он эти всякие свертки терпеть не может.

И попросил у Зинаиды Михайловны:

– Разрешите папироску, товарищ полковник. Я курить бросил, а сегодня все покуриваю…

Сильно затянулся, с наслаждением посмотрел на папиросу и, словно размышляя вслух, произнес:

– Невозможно себе представить, Зинаида Михайловна. Конечно, люди бодрятся, но сильно приуныли. Весь дивизион кровно с ним связан. Я почти не воевал, к шапочному разбору, можно сказать, явился, уже значительно позже того знаменитого десанта, когда здесь, на нашем корабле, доктора ранило, родственника, кажется, нашему адмиралу…

Бакунина поежилась, быстро взглянула на Муратова и сказала:

– Да, я знаю. Устименко, мы с ним вместе когда-то работали…

– Ну, вот, – не слушая докторшу, продолжал капитан-лейтенант, – и хоть я почти не воевал, но успел усвоить многое из практики товарища Степанова. Удивительная в нем черта есть – это вера в человека. И знаете, не ошибается.

– Один раз ошибся, – неожиданно, хриплым голосом произнес Шарипов. – В самом близком человеке, в собственной жене ошибся. Извиняюсь, товарищ капитан-лейтенант, так матросы обсуждали…

Бакунина печально улыбнулась, Муратов нарочито служебным голосом заметил:

– Ну, это вы, старшина, бросьте, эти ваши «баковые ведомости».

– Есть бросить «баковые ведомости», – неприязненно согласился Шарипов и, наверное, для виду опять занялся чемоданами, переставив их поближе к письменному столу. Но вдруг его словно прорвало, он побледнел и спросил: Разве не верно в отношении Аглаи Петровны? Разве не я сам слышал нечаянно, как он тут в этом салоне кричал, что не разрешит никому неуважительно говорить про его Аглаю Петровну? Разве не я видел, как он дверь открыл настежь, распахнул дверь перед этим, который с него допрос снимал, и как он опять крикнул: «Партия наша разберется, где правда, и не вам здесь от имени партии меня поучать»? Вот вы, товарищ капитан-лейтенант, сказали «вера в человека». Вы сказали – «не ошибается». Так как же я могу поверить, как я могу понять, как согласиться могу, что мой контр-адмирал, которого я лучше даже не знаю, что он изменницу родине мог не распознать? Вы мне сейчас ответьте, я прошу, я очень вас прошу…

– Ладно, Шарипов, чего тут, – не оборачиваясь к старшине, быстро сказал Муратов, и было понятно, что ему и больно и трудно об этом говорить. Ладно, – повторил он, – ясен вопрос…

И Шарипов понял, как нелегко капитан-лейтенанту. Он сделал вид, что ищет веревочку, шкертик для пакета, и попросил разрешения отлучиться.

– Орлиное племя, – вслед ему ласково и чуть насмешливо сказал Муратов. – Все выведают. И вот ведь убей – не поверят, что супруга контр-адмирала могла быть плохим человеком. Особенно тут много разговоров было в связи с этим вашим знакомым доктором, которого ранило. Он жене комдива вроде бы сын…

– Племянник, – с коротким вздохом сказала Бакунина.

– Или племянник. Так ведь проведали черти полосатые, что когда этого самого племянника в партию принимали, то он от своей тетушки не отмежевался. И, сопоставив его поведение в бою, во время десанта – он, рассказывают, молодцом держался, этот ваш доктор, – вынесли приговор: ерунда все, орел наш комдив, будет со временем или несколько позже все в полном порядке. Такие разговоры.

Но дорассказать о разговорах капитан-лейтенант не успел. Вошел посыльный и доложил, что катер контр-адмирала отвалил от эсминца «Смелый». Муратов извинился, поправил фуражку, чуть-чуть обдернул кортик и исчез за дверью. И тотчас же полковник Зинаида Михайловна Бакунина услышала топот тяжелых матросских башмаков по металлическим трапам, отрывистые звуки команд и молодецкий, раскатистый, сильный и радостный голос капитан-лейтенанта Муратова. Дудки заиграли «захождение», и все совершенно стихло: видимо, Степанов, новый комдив и член Военного совета флота поднялись на борт «Светлого».

У Зинаиды Михайловны вдруг задрожали губы, она быстро вынула из кармана кителя платок и поднесла его к глазам: как все люди, повидавшие в жизни много по-настоящему трудного, она теперь никогда не плакала от горя. Слезы показывались на ее глазах только тогда, когда она понимала, что где-то близко, рядом, совершается нечто хорошее, человечное и настоящее.

КУКУШОНОК

Усатый маляр размашисто красил забор. В палисаднике работали два садовника: один – старик раскольничьего вида, другой – помоложе, в солдатской пропотевшей гимнастерке, в разбитых кирзовых сапогах. А на крыше кровельщики вперебор стучали молотками.

– Во, фронт работ, – сказал Евгений, пытаясь вынуть запонку из тесного воротничка. – Я, дорогая сестрица, люблю масштабы…

На Варваре были лыжные штаны и кофточка с большим бантом в горохах. И волосы чуть ниже затылка были затянуты такой же, в синих горохах, ленточкой.

– Посидим, – попросил он. – Устал я как собака.

– Жиреешь, – неопределенно произнесла Варя.

– Разжиреешь, дорогуша, от этой неподвижности. И при всем том – суета.

– Шел бы людей лечить!

Они дошли до широкой садовой скамьи и сели. У Варвары было напряженное выражение лица, словно она что-то вспоминала и никак не могла вспомнить. И оглядывалась она беспокойно.

– Ты что? – спросил Евгений Родионович.

– Ничего. Я не могу понять, что тут было раньше.

– Комендант жил немецкий.

Сняв очки, Евгений протер их замшей, блаженно сощурился и, вытащив наконец запонку из воротничка, вкусно вздохнул.

– Тебе не холодно? – спросил он. – Все-таки осень, «листья падают с клена».

И немножко подпел, самую малость:

Листья падают с клена-а…

Потом сказал:

– Ужасно я рад тебя видеть. Ты, как всегда, настроена ко мне иронически, а я тебя люблю. Честное слово, Варенька, люблю. Несмотря на твой характер, на то, что ты всегда та кошка, которая ходила сама по себе, люблю. И ведь ничего хорошего, никогда абсолютно, от тебя не видел. Даже доброго слова не слышал.

– А зачем тебе мое доброе слово? Что ты с него будешь иметь?

– Ну, это просто хамство, – сказал Евгений. – В чем ты меня подозреваешь? В расчетливости?

Варя промолчала. Из кармана штанов она вынула маленький маникюрный приборчик и стала подпиливать ногти.

– Хорошенькая вещичка, – сказал Евгений. Память?

Она ничего не ответила, только повела плечами.

Евгений покачал головой.

– Трудный ты человек, – пожаловался он. – Тяжелый, Варенька. Хоть бы поинтересовалась домом, немало он мне крови стоил. И ведь не для себя, для нашего батьки…

– Все семь комнат? И мансарда наверху?

Она сбоку почти весело посмотрела на брата. Тот, словно его простили, заговорил быстро, с той особой откровенностью, которая бывает у квалифицированных и умелых пройдох:

– Слушай, дорогая моя, это же смешно: папан Герой Советского Союза, вышел в отставку, контр-адмирал, фигура, старый коммунист. Что ж, город не может создать ему сносные условия? Уж так разве мы бедны? Это же элементарное бунгало, хижина, избушка. Ты учти, вопрос со мной тоже вентилировался и, можно сказать, был подвешен в воздухе. У меня семья, я номенклатурный работник, Ираида тоже вскоре будет защищать диссертацию. Ребенок. Ну и ты дочь адмирала, не век же вечный тебе кочевать с твоими геологами. Имеешь ты, Варвара Родионовна Степанова, ты лично, товарищ, тяжело раненный на войне, имеешь ты право на хорошую комнату, светлую, солнечную, два окна на юг? Или не имеешь? Теперь дед Мефодий, как папахен выражается, «корень всему степановскому роду». Он что? Куда его деть? Набедовался старый старикан в оккупации, кору жевал, хлебороб, мужик от сохи, куда его?