Ящик Пандоры - Рэнсом Билл - Страница 7

Подобрав блокнот и рекордер, он вылез через потайной люк и запер его за собой. Через зону хранения программ он добрался до ближайшего коридора. Хали Экель уже стояла там, поджидая его. Она с нарочитой небрежностью помахала ему рукой.

– Привет.

Мысленно Керро еще был погружен в свои занятия и при взгляде на подругу глуповато моргнул, заново пораженный ее красотой. Встреченная вот так – неожиданно, внезапно, выскользнувшая из-за поворота, Хали всегда изумляла его.

И Керро никогда не отталкивала больничная стерильность неизменного прибокса на ее поясе. Хали работала медтехником на полную ставку; жизнь и выживание были ее вечной заботой.

Ее красота – пышные черные кудри, румянец смуглой кожи, тайные глубины темных глаз – всегда заставляла Керро тянуться к ней, наклоняться, поворачиваться, как цветок за солнцем. Они происходили от одного корня – потомки неситов, отобранные за силу, за жизнестойкость, за ту власть, что имели над ними дальние звездные дороги. Многие принимали их за брата и сестру – ошибка, усугубляемая еще тем фактом, что на памяти живущих на борту еще не бывало братьев и сестер. Иные ждали своей очереди в гибербаках, но вместе не просыпались.

Перед внутренним взором Керро промелькнули стихотворные строки, одни из многих, какие рождала в нем близость Хали. Он никогда и ни с кем не делился ими.

Прежде чем Керро успел записать стихотворение, ему пришло в голову, что Хали не могла оказаться на этом месте так быстро – поблизости не было точек вызова.

– Откуда ты мне звонила?

– Из медсектора.

Керро покосился на часы. До медсектора было минут десять быстрым шагом.

– Но как ты…

– А я весь разговор записала и поставила на таймер.

– Но…

– Видишь, как легко тебя раскусить? Я все свои реплики записала на пленку и пришла как раз вовремя.

– Но… – Он беспомощно кивнул в сторону люка.

– О, если тебя никак не найти, ты всегда прячешься где-то здесь. – Он обвела рукой программный архив.

– Хм-м.

Рука об руку они двинулись к западному борту.

– О чем ты задумался? – спросила она. – Мне казалось, тебя это позабавит или хоть удивит… что ты посмеешься…

– Прости. Меня в последнее время тревожит, что я веду себя вот так – не замечаю людей, не могу… вовремя сказать нужное слово.

– Для поэта худшего обвинения, пожалуй, не найти.

– Распоряжаться персонажами на странице или в голофильме куда проще, чем распорядиться своей жизнью. «Распорядиться»! Ну почему я так нелепо разговариваю?

Хали на ходу обняла его за талию и притянула к себе. Керро улыбнулся.

Они вышли в купольный сад. Он находился сейчас на дневной стороне Корабля, и солнечные фильтры смягчали буйное сияние Реги. Листва приобретала умиротворяющий голубоватый оттенок в этом свечении. Керро глубоко вдохнул насыщенный кислородом воздух. Где-то за сонобарьером в глубине зарослей защебетали птицы. Под деревьями тут и там лежали парочки. Для многих это было излюбленное место свиданий.

Хали сбросила пояс с прибоксом и повалила Керро на землю под сенью могучего кедра. Слой мягких иголок был прогрет бьющим сквозь ветви солнцем, воздух насыщен влагой и благовонным ароматом. Влюбленные лежали под деревом бок о бок, плечом к плечу.

– М-м-м… – Хали потянулась, выгнувшись по-кошачьи. – Как здесь славно пахнет.

– Славно? И чем пахнет слава?

– Прекрати. – Она повернулась к Керро: – Ты меня понял. Пахнет хвоей, мхом… крошками в твоей бороде. – Она пригладила его усы, запустила пальцы в курчавую поросль на щеках. – Ты знаешь, что на борту ты один носишь бороду?

– Мне уже говорили.

– И тебе это нравится?

– Не знаю. – Он протянул руку, кончиком пальца погладил тоненькое проволочное колечко в ее левой ноздре. – Странная штука – традиция… Откуда у тебя это кольцо?

– Робокс уронил.

– Уронил? – удивленно переспросил Керро.

– Знаю, они ничего не теряют. Но этот чинил сенсор у маленького медкабинета близ поведенческого сектора. Я заметила, как упала проволочка… и подобрала. Словно клад нашла. Они так мало мусора за собой оставляют – одному Кораблю ведомо, что они делают с этим барахлом.

Хали обняла поэта за плечи и, притянув к себе, поцеловала.

Керро отстранился чуть и сел.

– Спасибо, но…

– У тебя всегда «спасибо, но…»! – гневно воскликнула Хали, пытаясь унять разгорающуюся страсть тела.

– Я… не готов, – смущенно пробормотал он. – Не знаю почему. Я не играю с тобой. Мне просто не под силу сделать что-то не к месту или не вовремя.

– А что может быть уместней? Нас, в конце концов, выбрали на расплод тогда, когда мы уже были столько времени.

Керро не мог заставить себя поднять глаза.

– Знаю… на борту любой может совокупляться с кем угодно, но…

– Но! – Отвернувшись, Хали пробуравила взглядом корни раскидистого кедра. – Мы могли дать приплод! Одна пара на… сколько? На две тысячи? У нас мог быть ребенок!

– Не в этом дело. Только…

– А ты весь погружен в свою историю, в традиции, ты вечно приводишь мне в оправдание какие-то обычаи и языковые структуры. Как ты не понимаешь, что…

Протянув руку, Керро прижал палец к ее губам и легонько чмокнул Хали в щеку.

– Милая моя Хали, потому что не могу. Для меня… отдаться другому – значит остаться ни с чем.

Хали повернулась к нему и подняла на поэта полные слез глаза.

– Где ты нахватался этаких мыслей?

– Они рождаются сами – из моей жизни, из всего, что я вижу.

– Этому учит тебя Корабль?

– Корабль дает мне то, что я хочу узнать сам.

Женщина угрюмо потупилась.

– Со мной Корабль даже не разговаривает, – прошептала она чуть слышно.

– Если задавать правильные вопросы, он отвечает всегда, – ответил Керро и, почуяв возникшую неловкость, добавил: – Только надо услышать его голос.

– Это ты и раньше говорил, но никогда не объяснял – как.

В голосе Хали отчетливо слышалась ревность. И Керро мог ответить ей только одним способом.

– Я подскажу тебе стихами. – Он откашлялся.

Хали нахмурилась, вдумываясь в его слова, потом помотала головой.

– Я тебя не понимаю, так же как не понимаю Корабль. Я хожу на богоТворения, молюсь, делаю что велит Корабль… – Она запнулась. – Я никогда не видела тебя на богоТворениях.

– Корабль – мой друг, – ответил поэт.

Любопытство превозмогло обиду.

– Чему Корабль учит тебя? Расскажи!

– Это была бы слишком долгая повесть.

– Ну хоть слово скажи!

Он кивнул.

– Хорошо. За нашими плечами множество миров, множество людей. Их наречия, память их бытия сплетаются в чудные узоры. Их речь для меня как песня, и чтобы насладиться ею, не нужно понимать слов.

Хали закрыла глаза в недоумении.

– Корабль бубнит тебе на ухо бессмысленные слова?

– Когда я прошу послушать оригинал.

– Но зачем тебе слушать то, чего не понимаешь?

– Чтобы оживить этих людей, чтобы они стали моими. Не моими собственными, а моими близкими, хотя бы на миг. – Керро повернулся к ней, напряженно вглядываясь ей в лицо. – Неужели тебе никогда не хотелось запустить руки в древний прах и извлечь оттуда память о тех, кого давно забыли?

– Старые кости?

– Нет! Живые сердца и живую жизнь.

Хали медленно покачала головой.

– Я просто не понимаю тебя, Керро. Но я тебя люблю.

Поэт кивнул молча, думая: «Да, любовь не обязана понимать. И Хали знает это, только не хочет жить в согласии с этим знанием».

Ему вспомнились строки древней земсторонней поэмы: «Любовь не утешение, но свет». Утешение можно найти не в любви, но в мысли и в вечной поэме жизни. Когда-нибудь он заговорит с Хали Экель о любви. Но не сегодня.