Белая чума - Герберт Фрэнк Патрик - Страница 93

– Хат, хат, хат…

Откинув голову, Херити разразился хохотом.

– Это богохульство я запомню! С этим надо считаться, отец. – Он рванул священника за правую руку, чтобы тот мог слышать. – Вот теперь, Майкл, я хочу, чтобы вы подумали об этой очаровательной песенке.

– Где-то у тебя все-таки есть совесть, Джозеф, – сказал отец Майкл. – Я буду искать ее и найду, даже если она спрятана на дне бездонной пропасти.

– Вы говорите о совести! – Херити взревел. – Это опять старая греховная игра вашей Церкви? И когда вы, наконец, поймете? – отвернулся и зашагал по дороге. Остальные потянулись следом.

Отец Майкл вновь заговорил, пытаясь продолжить тему.

– Почему ты заговорил о грехе, Джозеф? Что-то гнетет твою совесть, а ты притворяешься, что все в порядке?

Джону было ясно, что священник контролирует себя, а гнев Херити нарастал с каждым шагом. Его пальцы побелели на стволе ружья. Джон мысленно спрашивал, сможет ли Херити направить свое оружие против священника.

– Почему ты не отвечаешь мне, Джозеф? – спросил отец Майкл.

– Это ты грешен! – свирепо проговорил Херити. – Ты и твоя Церковь!

– Опять ты за свое, – сказал отец Майкл рассудительным тоном. – Если человек говорит о ком-то, что тот грешен, то он говорит о себе. Это твое больное место, Джозеф. Но общий грех всех людей – это другое дело.

– Ты грязный мошенник!

– Слушая твою речь, я пришел к неутешительным выводам, Джозеф. – Отец Майкл ускорил шаг и поравнялся с Херити. – Мне кажется, что для множества людей трудно пережить пробуждение собственной совести.

Херити стал посреди дороги, принуждая остановиться и отца Майкла. Джон с мальчиком наблюдали за противниками с расстояния в несколько шагов. Херити рассматривал отца Майкла с молчаливым и хмурым видом, задумчиво наморщив лоб.

– Церковь могла управлять личностью, – сказал отец Майкл, – а не народом. Это было нашим поражением. Где искать совесть у народа?

Выражение вкрадчивого превосходства сменило грубую злобу на лице Херити. Он уставился на священника.

– Неужели помешанный служитель церкви пришел, наконец, к здравомыслию? Увидел, каким стал мир из-за вас?

– Все, что я хотел сказать, – это то, что людям трудно чувствовать себя грешными всем вместе, – сказал отец Майкл.

– И это все? – в голосе Херити было ликование.

Отец Майкл повернулся и оглядел дорогу, по которой они шли, пристально всматриваясь мимо Джона и мальчика в тропинку, сбегающую от деревьев к лугу.

– Нет, Джозеф, это еще не все. Перед тем как люди признают себя грешными, они совершат множество ужасных вещей. Переполнят чашу крови, будут убивать невиновных, развяжут войну, будут линчевать и убивать дальше…

Джон воспринял слова священника как пощечину. Что это было? Что такого сказал отец Майкл, что появилось подобное чувство? Джон знал, что его лицо должно оставаться непроницаемым. Он не ощущал О'Нейла-Внутри. Джон остался один наедине со своими проблемами. Он почувствовал себя разбитым, у него словно вырвали землю из-под ног.

– Итак, ты жалеешь о том, что причинил столько боли? – спросил Херити. Джона больно ранил этот вопрос. Ему показалось, что он был адресован только ему, хотя эти слова явно относились к священнику.

– Жалею? – отец Майкл твердо посмотрел в глаза Херити, не давя ему отвести взгляд. Казалось, что священник видит этого человека отчетливо в первый раз. – Почему я должен жалеть?

– Вздор! – Херити презрительно улыбнулся, но голос его звучал слабее. – Отец Майкл говорит одно, отец Майкл говорит другое. Но отец Майкл отъявленный лгун, обучившийся этому нелегкому ремеслу у иезуитов!

– Ах, Джозеф, Джозеф, – произнес священник с горечью в голосе. – Колокол Джона Донна может звонить только по одному человеку, а не по многим. Я буду молиться только за твою душу Джозеф. Именно твоей душе это так необходимо. Что же касается остального, то мне нужно подумать об этом.

– Подумать над этим! Это все, на что ты способен, старый дурак! – Херити обратил свое внимание к Джону. – А ты куда уставился, янки?

Мальчик подошел прямо к Джону, остановившись на расстоянии шага.

У Джона комок стоял в горле. Он знал, что не может скрыть своего внутреннего беспокойства.

Херити, казалось, ничего не замечал.

– Ну, янки?

– Я… я слушал.

– Да что ты можешь слышать своими оттопыренными ушами?

– Этот… – Джон прокашлялся. – Это интеллектуальная дискуссия.

– Еще один лжец! – сказал Херити.

– Нет, Джозеф, – мягко проговорил отец Майкл. – Я думаю, что Джон просто ошибается.

– Не вмешивайся, священник! Это касается только меня и янки!

– Нет, Джозеф, это я вызвал твой гнев, и ты не возьмешь верх надо мной. И незачем атаковать нашего гостя.

Херити бросил презрительный взгляд на отца Майкла.

– Я не могу взять верх над тобой?

– Это был не интеллектуальный аргумент, – кратко произнес священник. – То, с чем я согласился. – Он ласково посмотрел на Джона. – Мы, ирландцы, в самом деле не любим интеллектуальных дискуссий.

Херити открыл и закрыл рот ничего не сказав.

– Я знаю, мы часто говорим, что интеллектуальный спор – это предел наших мечтаний, – продолжил отец Майкл. – Но это неправда. Мы больше предпочитаем взрывы чувств. Мы любим разжигать страсти внутри и выставлять напоказ нашу агонию.

– Неужели это говоришь ты, Майкл Фланнери? – с удивлением спросил Херити.

– Именно я. Я говорю, есть только один короткий шажок через преисподнюю. Один шажок, данный нам для обдуманной разработки показа агонии.

– Я не верю своим ушам, – сказал сам себе Херити. Он наклонился к священнику, заглядывая под края шляпы, словно желая убедиться, что это в самом деле отец Майкл. – Неужели вы сами додумались до таких прекрасных мыслей?

Кривая улыбка появилась на лице священника.

– У нас было время, чтобы высказать свои мысли за время путешествия, не правда ли, Джозеф?

Херити не ответил.

Отец Майкл переключился на Джона, и тот поразился, какую боль причиняет его взгляд, кажущийся таким мягким и обнадеживающим. Его грудь словно полоснуло ножом.

– Самая любимая игра в интеллектуальную травлю для ирландцев, – продолжал отец Майкл, – это сарказм. – Он мельком взглянул на Херити, и тот отскочил, фыркая и потирая свой нос. – Жаль, что Мы так мало смеемся над собой. А это необходимо, когда сталкиваешься с горькой правдой.

– Ты бы не узнал правды, даже если бы она пнула тебя в яйца и оставила без наследства, – обвинительно произнес Херити.

– Тогда повсюду на земле воцарились бы мир и спокойствие, не так ли? – спросил отец Майкл. – Всюду согласие и радость – как и было раньше.

– Все вредное, что мы имеем, – сказал Херити, – исходит от нашей терпеливой преданности религиозным церковным предрассудкам. Это истощает наши силы на протяжении уже нескольких столетий.

Отец Майкл вздохнул.

– Джозеф, я думаю, что твой худший порок заключается, может быть, в том, что ты не имеешь в себе сил, чтобы быть великодушным.

– Вы споткнулись о правду самого Бога, – продолжил Херити. – Как сказал некий идиот: «Великодушие – это не самая знаменитая ирландская добродетель». Я согласен с этим, Майкл Фланнери, потому что знаю, что мы должны держаться за свою ненависть. Иначе, в чем нам черпать силы для движения дальше?

– Спасибо тебе, Джозеф. У тебя все-таки осталась надежда, и я буду продолжать свои молитвы. – Священник повернулся на каблуках и зашагал вниз по дороге.

В этот момент Джон понял, что этот спор полностью восстановил веру отца Майкла. Что же дал этот разговор Херити? Джон посмотрел на удаляющегося священника, который шагал твердо и уверенно.

Херити тоже наблюдал за отцом Майклом.

– Куда ты идешь, отец, – позвал Херити. – Убегаешь? – Он посмотрел на Джона. – Видишь, как он бежит? – Но неуверенность в голосе Херити была свидетельством его поражения. Он сделал все возможное, чтобы уничтожить веру священника, но потерпел поражение.