Тридцать один Ученик - Смеклоф Роман - Страница 76

76

всяких ошейников. Так что засунь свои орочьи вопросы поглубже и помалкивай!

Я закрыл рот и ещё раз кивнул.

— Лучше быть живым толстолобиком, чем дохлым левиафаном, крысёныш, — по-отечески посоветовал дядя.

Глава 13. Путешествие без портала

Голем громыхнул, подпрыгнул, покрутил руками и повернулся.

— Что со мной?

— Лез куда не надо, вот молнией и бахнуло! — отмахнулся дядя. — Крысёнушу чуть башку не спалило, дёшево отделался. Валим пока фей не оклемался.

— Душегуб живой? — удивился я.

— Что ему будет? — проворчал Оливье. — Любителя гнилой рифмы и изощрённых наказаний чарами не изведёшь.

— Не помню молнию, — пожаловался Евлампий.

— Остатки разума растерял, — сердобольно заметил дядя. — Чуть напрочь не заклинило!

— Мы прошли заросли?

— Привязался, как рыба-присоска. Засохни! Некогда по прошлому тосковать, — строго сказал Оливье.

— Как мы выберемся? — пробормотал я, склонив голову.

Ни на дядю, ни на голема смотреть не хотелось. Поэтому я рассматривал архивариуса. Старик бледной тенью выделялся на фоне почерневшей травы.

— Быстро и с салютом, но придется покопаться!

Схватив меня за шиворот, Оливье зашагал к перевернутому дереву. Я старался идти с ним в ногу, чтобы не упасть.

— Слышал про радужный мост?

— Его разрушили после мировой войны. Он соединял Благодатные земли и Отдельный мир, — не дав мне ничего сказать, затараторил Евлампий.

— Точно, булыжник. Радужный мост связывал не только Благодатные земли и Отдельный мир. Три луча из Подгорного царства, Таньшана и Фейри Хауса сходились в Благодатных землях в один. Их заперли, но мы приоткроем.

— Это запрещено! — возмутился Евлампий.

— Освещено! — гаркнул дядя. — Было, когда тебя молнией шандарахнуло, жалко не испепелило, — вздохнул он.

— Молния мне не вредит, только делает сильнее.

Оливье не стал отвечать, мы подошли к перевёрнутому дереву.

— Смотри, у земли должна быть нора, а в ней горшок.

— Горшок? — переспросил я.

— Горшок, — передразнил дядя.

— Зачем нам горшок? — спросил я.

— Для фикуса! — разозлился Оливье. — Посадим, и подождём пока в Благоград прорастёт! — и добавил сквозь сжатые губы. — Из него начинается радуга!

— Так и есть! Но нам нельзя его выкапывать и открывать, мы же не хотим восстановить радужный мост? — вмешался Евлампий.

— Ты оставайся, гниль подкильная! — отрезал дядя. — А я лучше отбуду.

Он подтолкнул меня к норе.

— Лезь!

— Но, Отдельный мир, — засомневался я.

— Лезь, фей очнется и закроет горшок…

— Вы не можете быть так уверены! — возразил голем.

— В тридцати мирах вообще ни в чём нельзя быть уверенным. Лезь!

Я подчинился. Опустился на четвереньки и заглянул в дыру.

— Не надо! Закон нарушать нельзя, — посуровел голем.

Я не ответил. Вздохнул и протиснулся в нору. Желание жить — сильнее любых правил. А страх перед тёмными ямами можно и преодолеть. Тем более, это единственный путь из мира фей.

Влажная земля скользила. Руки разъезжались, и я всё время хватался за корни и стенки норы. Не видно было не зги, поэтому полз на ощупь, то и дело стукаясь головой об потолок. Слава источнику, корячиться пришлось недолго, я долез до дна. А когда глаза привыкли к темноте передо мной предстал увесистый медный горшок с ручками и крышкой, запертый навесным замком. Как, спрашивается, его открывать? Сбоку растопырились три сундука. Большой, поменьше, ещё меньше и самый маленький. Видать феины сокровища. Бесценные, ценные и всякое барахло.

Я подполз к самому большому, с неплотно закрытой крышкой, и заглянул внутрь.

— Лазить в чужих вещах — преступление, — напомнил о себе голем.

— Преступление болтать без умолку, — парировал я.

— Наставление — не преступление! — не унимался Евлампий.

— В рифму, — фыркнул я. — Никак от Душегуба стихоплётством заразился!

Голем заскрипел камнями, но достойного ответа так и не придумал.

В сундуке скрывался потёртый футляр с выдавленной монограммой: нож, продетый между зубцов вилки и опоясанный витыми буквами «Еда для наслаждения».

— Это чудо! — воскликнул голем, забыв о нравоучениях.

Я бы не согласился, но надпись интриговала. Под футляром на чёрном бархате в креплениях покоились ложки. Под крышкой крепились вилки и ножи. Комплект насчитывал тридцать приборов, без одной ложки.

— Утерянное творение мастера Правши, — покачал головой Евлампий. — Такая ложка была у Оксаны во время боя за ключ Отдельного мира. Она сняла ею проклятье.

— Этой ложки, как раз не хватает, — согласился я. — Интересно, как она к ней попала?

— Какая разница, — возмутился голем. — Такому сокровищу не место в сырой норе. Все миры должны любоваться им! Забери!

— Ты же говорил, что лазить в чужих вещах — противозаконно! — опешил я.

— Преступление бросать столовый набор мастера Правши в грязной дыре! — завопил Евлампий.

Я злобно на него посмотрел и закрыл футляр.

— Бери! — прошипел голем.

Повертев в руках дорогой футляр, я решил, что смогу его продать.

— Чего возишься, пожиратель планктона? — закричал снаружи Оливье.

Запихав трофей за пазуху, я развернулся и, уцепившись за ручку горшка, полез наверх. Как только я показался из норы, дядя перехватил горшок. Отнёс от дерева и небрежно шмякнул об землю.

— Нельзя нарушать закон, — занудил Евлампий. — Даже вынужденно.

Я прожёг голема взглядом. Проклятый лицемер вспыхнул бы, как огневой пень, обладай я магией.

Оливье же не удостоил его даже поворотом головы, задумчиво возясь с замком.

— Волшебный! — наконец заявил он.

Голем облегченно выдохнул.

— Поищем другой путь.

Я хотел согласиться, а вот дядя — нет.

— Утопни, замшелый валун! Разрази тебя гром, ты помощник хоть…

— Как говорил Таньшанский казначей: «Я всегда всем могу помочь».

Оливье оборвался на полуслове, и мы одновременно повернулись.

Архивариус стоял в шаге от нас, с интересом разглядывая горшок.

— Он не дышал, — испугался я.

— Протухшая икра не свежеет, — подтвердил Оливье.

— Прошу прощения, — смутился архивариус. — Как сказал избранник из Оркариума после голосования: «Я был не